Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 9)

— В перстне я как раз уверен. А вот в том, что если за­держусь на пару дней, то успею ее застать, сомневаюсь. Ты пойми, у меня душа криком кричит,—- со вздохом доба­вил я.

— Лучше бы ты прислушался не к ней, а к разумным доводам,— пробурчал мой друг.

— Так на то он и крик души, чтоб заглушать голос разу­ма,— грустно заметил я.

— М-да-а,— задумчиво протянул Валерка.— Процесс и впрямь запущен. Но ничего. У меня в нашем госпитале есть один знакомый врач, так он и не таких на ноги ставил. Знаешь, какие порой из Чечни приезжают? О-го-го. Так он их в два счета.

Если бы он не сказал про врача, то я, по всей видимо­сти, продолжил бы эту игру, пытаясь потихоньку подта­щить друга поближе к своей версии. Пусть ненамного, но тут уж как получится. Однако слова его настолько меня разозлили, что я попросту не выдержал:

— Ты что, и впрямь считаешь, будто я съехал с кату­шек?

—  Ну почему съехал,— сразу пошел он на попятную.— Ты же все остальное воспринимаешь как нормальный че­ловек, так? Ну а в одном месте у тебя образовался малюсе­нький пунктик с красавицами из древних времен, гнусны­ми разбойниками, тобой, как рыцарем без страха и упре­ка, и, наконец, этим сказочным перстнем, которым я, ко­нечно, с удовольствием полюбовался бы, но в чужой глюк залезть невозможно.

—  В глюк — да,— кивнул я.— Только у меня все было на самом деле. А перстень? Он и правда красивый, но, сколь­ко его ни описывай, не зря же говорят — лучше один раз увидеть, верно? Так что на, посмотри сам.— И сунул ему под нос кулак.

Валерка резко отпрянул, очевидно решив, что мое по­мешательство перешло в буйную стадию. Но кулак мед­ленно разжимался, и он понял, что ошибся. К тому же там явно лежало что-то золотое с чем-то красным. Я поднес ладонь поближе к глазам друга, чтобы тому удобнее было рассматривать, и терпеливо ждал.

Валерка смотрел долго. Очень долго. Он то отводил мою руку подальше, то вновь приближал ее, потом очень бережно сдвинул ладонь влево, спустя полминуты вправо, после чего шепотом спросил:

— Потрогать можно?

—  Трогай,— великодушно разрешил я.— Теперь все можно. Уже не исчезнет.— И устало улыбнулся.— Знаешь, с тех пор как я почувствовал его в своей руке, я больше всего боялся, что он в какой-то момент возьмет и выберет­ся из нее. Сам вылезет или просто растает. Потому и не разжимал кулак. Вот только сейчас первый раз и риск­нул.

— Ты хочешь сказать, что это...

— Точно. Она подарила,— ответил я, пояснив: — Лал это. Камень любви.— И вздохнул.— Может, поможешь отдать, а?

Глава 4

ПРЕДПОЛЕТНАЯ ПОДГОТОВКА

Иду я вдоль дороги по обочине, потому что по тем двум узким колеям с плюхающейся внизу грязью идти может только идиот, и припоминаю извечное. Да-да, про дура­ков и наш отечественный автодор, который пока еще не изобрели и который, как выясняется, все-таки что-то де­лал. Это только теперь мне понятно, чем плохая дорога лучше, нежели ее полное отсутствие.

«Первым делом определись с датой и местом, а отсюда уже пляши»,— припомнилось мне одно из последних на­ставлений Валерки.

Легко сказать — определись. Лес на Руси — он повсюду лес. По нему вычислять, где ты спикировал, все равно что положить раскрытую пятерню на карту мира и орать: «Туточки мы!»

О дате и говорить нечего. День и год не узнаешь, пока не встретишь прохожего, а месяц, судя по погоде, мне выпал не очень удачный — явно осенний, с низкой серой пеленой насквозь мокрых облаков, капало из которых за­унывно и тоскливо, словно из невыжатого белья, разве­шенного на просушку.

Вот температуру воздуха я определил чуть ли не сразу, в первые минуты своего попадания сюда: холодно. Если и есть градусов пять выше нуля, то это предел, а то и вовсе два-три, не больше. Сырой ветер оптимизма тоже не до­бавлял.

Правда, уже спустя полчаса я понял, что с осенью дал маху. Скорее уж ранняя весна, судя по маленьким кучкам грязного, ноздреватого снега, который сиротливо жался к деревьям поодаль дороги. Учитывая его остатки, я сделал смелый вывод, что не сегодня завтра эта холодрыга закон­чится, отчего мое настроение резко улучшилось, и я заша­гал гораздо бодрее, хотя по-прежнему в неизвестном для себя направлении.

Радовало и то, что одежда на мне сохранилась целиком, начиная от шнурков на берцах и заканчивая бушлатом и шапкой. Если в тот первый раз кто-то неведомый быстре­нько разодрал на мне все, что мог, то сейчас он безучастно пропустил меня и трогать не стал. Очевидно, на правах старожила я уже получил определенные льготы, не иначе. А может, и перстенек помог. Нет, речь не о магии и про­чем — просто он взят мною отсюда, ну и...

Даже вещи, распиханные по карманам, и те оставались целы, то есть мой минимум не превратился в ничто. Их я проверил в первую очередь — и перочинный нож, и коро­бок спичек — одноразовую зажигалку Валерка забрако­вал,— а также не поленился слазить в потайное место, ощупав перстень, медальон и небольшой запас настоящих серебряных монет.

Сейчас ведь с этим проблем, как вы понимаете, нет, и юбилейных в нашем Сбербанке пруд пруди. Пришлось, конечно, немного их изуродовать — лица, даты и прочие привязки нам ни к чему,— после чего получились абсо­лютно нейтральные и весьма увесистые монеты. Содрать намалеванные на них монастыри и прочие памятники ар­хитектуры оказалось проще простого, поскольку все они были изготовлены качеством «прудо», то есть имели идеально ровное зеркальное поле и матированное изобра­жение, из-за чего нам их выдали запакованными в специ­альные пластиковые капсулы — чтоб не повредить. Хватило несколько раз провести по ним наждачкой, чтобы довести «до ума».

Занимался их выбором Валерка и сделал все с умом, подобрав монеты, которые весили как раз одну унцию, чтобы они равнялись по весу средневековому талеру. Поч­ти равнялись, поскольку мои первоначально весили на два-три грамма больше, а наждачка содрала с них не боль­ше нескольких десятых грамма — да здравствует качество «прудо».

Я еще удивился — почему талеру, а не рублю, но Валер­ка пояснил, что в шестнадцатом веке он существовал только как счетная единица, а монеты как таковой не было. Да что рубль, когда не было даже алтына, то есть трех копеек. Самой дорогой по номиналу была новгородка, где изображался всадник с копьем, то есть совре­менная копейка. Их в условном рубле насчитывалось сот­ня. Московка, или сабляница, где ратник сжимал в руках саблю, весила вдвое меньше. Соответственно, в рубль их входило двести штук. Кроме того, была еще полушка, или полденьги. Вот и все разнообразие монет Российско­го государства.

Я-то поначалу думал, мне этого серебра хватит на неде­лю, от силы — на две, но Валерка заверил, что в эти време­на деньги стоили гораздо дороже и чтоб я не продешевил. А листок с перечнем примерных цен приятно шуршал во внутреннем кармане моей телогрейки, и я был уверен, что уж тут нипочем не прогадаю.

Еще в одном из карманчиков лежали завернутые в цел­лофан несколько упаковок с лекарствами. Были они из числа самых элементарных: аспирин, каффетин, люми­нал и прочие. Это уже постаралась жена Валерки Алена, внеся, так сказать, свою лепту в мои сборы.

— И тебе сгодится, если что, и кого другого на первых порах вылечить тоже хватит.

Тот неведомый, который разрешил мне вход в эти без­людные края, оказался большим гуманистом — лекарства он конфисковывать тоже не стал.

К сожалению, был он, как я выяснил в первую же ми­нуту своего пребывания, не только гуманистом, но и па­цифистом, причем отъявленным, поскольку потеря в моей экипировке все-таки обнаружилась. Правда, лишь одна, но зато боевая — исчез, как и не было вовсе, новень­кий ТТ в смазке, вместе с парой обойм и коробкой патро­нов. Валерка, когда мне его сунул Андрей, поначалу встал на дыбки, но потом, почесав в затылке, махнул рукой и выразил вялую радость, что в арсенале у Голочалова нет пушки, которую он непременно вручил бы. Андрей не остался в долгу и невозмутимо поправил, что достать саму пушку — не проблема. Он хоть завтра подогнал бы семидесятишестимиллиметровую безоткатку, с которой Костя мог бы подсобить Иоанну Грозному взять Ревель, а также развалить до основания Ригу, хай ей в дышло, и даже Лон­дон с Парижем. Подтащить ее к пещере — не проблема, а вот дальше, то есть дотянуть ее до самой Серой дыры, ни­как не получится. Габариты не позволят.

Вообще они препирались между собой все это время вплоть до того, пока не двинулись к дыре. Шутейно, ко­нечно. А судя по заговорщическим взглядам, которые то и дело осторожно кидал в мою сторону Андрей, все это де­лалось ими исключительно ради того, чтобы как-то меня отвлечь.

Я, правда, не поддавался, храня суровое молчание, как и положено первому путешественнику во времени. Или были они до меня? Наверное, да, сам же цитировал Валер­ке. Ладно, тогда первому сознательному путешественни­ку. Тоже неплохо, поскольку, судя даже по Библии, пер­вым в космос летал Енох, затем Илья-пророк и прочие, но первооткрывателем околоземного пространства все равно назвали Гагарина. О том, что я отправляюсь туда исклю­чительно в своих личных, узкокорыстных целях,— умол­чим. Это не главное.

Не знаю, что испытывал перед стартом космонавт но­мер один, но хрононавт номер один мандражировал. Нет, в принятом решении я не колебался ни минуты — нет мне без нее настоящей жизни и все. Краски блеклые, еда не­вкусная, и вообще я без нее с тоски помру. Но все равно потрясывало. Легонько эдак, ребята и не замечали, но са­мому чувствовалось. Это ж не шутка — бросить все полно­стью и уйти в никуда, причем почти с гарантией, что об­ратно возврата не будет. То есть найду я ее или нет, до­бьюсь своей цели или ничего у меня не выйдет, но билет в любом случае в одну сторону. По-моему, на подобное ре­шится далеко не каждый экстремал, а я себя таковым ни­когда не считал.