Валерий Чхеидзе – Позолота (страница 3)

Вот тут Тарик чуть насторожился. Не из интереса к политике — упаси боже, политика была делом знати, а не скобяных лавок. Из интереса к ценам. Если военный министр и канцлер ссорятся, это могло означать пересмотр военных заказов, а пересмотр военных заказов означал скачки на железо. А скачки на железо означали, что его, Тарика Бранна, лично касалось. Семейный бюджет таял и рос в зависимости от настроений в Совете, хотя сам Тарик никогда в Совете не был и не будет.

— И что? — спросил он осторожно. — Помирятся?

— А кто ж их знает. Господин Лигрант говорит, Государь их рассудит. Он у нас справедливый.

— Это верно, — согласился Тарик и успокоился.

Государь справедливый. Это было аксиомой. Так говорили все: соседи, гильдия, глашатаи на площади, даже приезжие купцы. Константин Четвёртый из дома Альбатрос, Ингвар Справедливый, радетель, патриот, отец нации. Человек, который спит по четыре часа в сутки и лично читает прошения. Человек, который после смерти супруги не взял новой жены, посвятив всего себя Отечеству. Человек, который снижает налоги и ездит в провинции. Разве могут при таком правителе быть проблемы? Проблемы могут быть только от министров, которые что-то недоговаривают — но уж никак не от престола.

Тарик докурил трубку и выбил пепел о каблук.

— Оллус, — сказал он, — у меня к тебе дело.

— Какое?

— Ты в прошлый раз говорил, что тебе замок на кладовую нужен. С секретом. Привёз.

Фрамм оживился. Разговор перетёк в деловое русло, и в этом русле Тарик чувствовал себя как рыба в воде. Замок был и правда хорош: работа старого Вайса, лучшего слесаря в городе, с хитрым механизмом, который не взять отмычкой. Тарик накинул к цене два луча — ровно столько, сколько у него у самого занял бы путь до лавки Вайса. Фрамм поторговался для виду, но взял.

Два медных луча перекочевали в карман жилета. Солнце поднялось в зенит, улица притихла — обеденное время, святое для каждого арксеонца. Тарик отправил племянника в харчевню за похлёбкой, а сам перевернул табличку на двери: «Вернусь через полчаса». Врал: вернётся через сорок пять минут, потому что после похлёбки полагалась трубка, а после трубки — короткий, но обязательный послеобеденный сон.

Такой была жизнь. Ровная. Сытая. Без потрясений.

Именно такой она и должна была оставаться. По крайней мере, в представлении господина Тарика Бранна, который прятал горшочек с сбережениями под половицей, платил гильдейские сборы без возражений и искренне полагал, что справедливый Государь — это всё, что нужно для счастья.

Остальное — частности.

---

Вечером того же дня Тарик с женой отправились на прогулку. Это был ритуал: по средам и субботам, если погода позволяла, супруги Бранн проходились по Второму Лучу до набережной, сворачивали на аллею Фонтанов, доходили до моста Вздохов и возвращались домой кружным путём через Рыночную площадь. Маршрут, выверенный годами, не менявшийся ни на шаг.

Жена — госпожа Лейна Бранн, урождённая Соренсен, из семьи потомственных булочников — шла под руку с мужем и обсуждала последние сплетни. Сплетни были те же, что и всегда: у госпожи Норрис новая шляпка, у господина Тибальта — задержки с поставками муки, говорят, на юге неурожай (но это не точно), а дочь кузнеца, представьте себе, выходит замуж за клерка из Департамента.

— За клерка, — повторила Лейна с тем особенным выражением, которое означало одновременно и одобрение (клерк — партия выгодная), и сомнение (клерки — народ скользкий).

— Пусть выходит, — философски заметил Тарик. — Лишь бы человек был хороший.

— Хороший, — фыркнула жена. — Ты всех меришь по себе.

Тарик не ответил. Навстречу им попались два стражника — те самые, в тёмно-синем, с жезлами на поясе. Один узнал Тарика (покупал у него дверные петли месяц назад) и кивнул. Тарик кивнул в ответ.

Стражники прошли.

— Говорят, налог снижают, — сказала Лейна. — На патенты.

— Снижают, — подтвердил Тарик, не вдаваясь в подробности про новый сбор на восточные рубежи. Зачем беспокоить жену лишним?

Они дошли до набережной. Река в этот час была спокойна, как зеркало. По ней скользили прогулочные лодки — ярко раскрашенные, с фонариками на корме. На той стороне реки, в сумерках, уже зажигались огни Первого Луча: там жила аристократия, там были рестораны, театры, игорные дома для избранных. Тарик никогда не бывал в игорных домах, но слышал, что там проигрывают состояния. И выигрывают, должно быть, тоже — иначе бы туда не ходили.

— Красиво, — сказала Лейна.

— Красиво, — согласился Тарик.

Они постояли ещё минуту и повернули обратно. Завтра был четверг, рабочий день. В лавку должны были привезти свежую партию замков от Вайса, и нужно было проверить каждую штуку лично.

Тарик Бранн, скобяной торговец с двадцатидвухлетним стажем, отец двоих детей (сын — в учениках у бухгалтера, дочь — пока при матери), обладатель горшочка с солари под половицей, шёл домой и думал о том, что жизнь удалась. Она не была захватывающей, но она была надёжной, как хороший замок. И так же, как замок, она требовала только одного: чтобы механизм её не трогали.

А механизм не трогали.

И это было прекрасно.

А то, что где-то далеко, за восточными рубежами, в степи, куда новый налог должен был направить деньги, поднимался ветер и гнал по сухой траве позёмку — этого Тарик не знал. Не знал, и не хотел знать.

Потому что его это не касалось.

Пока.

---

Глава 3. Трон и Скипетр

Государь Константин Четвёртый, Ингвар Справедливый из дома Альбатрос, Повелитель Семи Провинций и Хранитель Восточных Пределов, проснулся за час до рассвета.

Это не было позой. Это не было дисциплиной, привитой наставниками. Это было свойством организма, выработанным за тридцать два года правления: тело само поднимало его с постели, когда небо за окном ещё хранило остатки темноты. Врачи пожимали плечами и говорили что-то про «особое устройство нервной системы». Константин не вдавался. Он просто вставал, и мир начинал вращаться.

Первым делом — коленопреклонение. Не перед портретом (портретов Ингвара Первого во дворце было семнадцать, и перед каждым можно было преклонить колено, но Государь не делал этого никогда). Он преклонял колени перед окном. Точнее — перед тем, что было за окном.

Столица ещё спала. Луч проспекта уходил в предрассветный туман, фонари гасли один за другим, и в пепельном сумраке город напоминал спящего зверя. Большого, сытого, доверчивого.

— За этот день, — произносил Государь едва слышно, — дай мне мудрости. За этот народ — дай мне сил. За эту землю — дай мне правды.

Он молился не богам. Богов в Державе было множество, и каждый выбирал себе по душе: Южный пантеон, Северные Праотцы, Восточное Единое, Западный Свет. Ещё сто пятьдесят лет назад в Арксеоне случился религиозный компромисс такой тонкой выделки, что теологи до сих пор спорили, гениальный это закон или софистическая подделка. Суть его сводилась к простому: вера — дело частное, а храмы — публичное достояние. Молись кому хочешь, строй святилища с разрешения Департамента благоустройства и не оскорбляй чувств иноверцев. Нарушителей ждал суд и штраф. Штрафы пополняли казну. Казна но об этом позже.

Константин не верил в богов. Он верил в Державу. Этого было достаточно.

---

В шесть утра начался ритуал одевания.

Государь не терпел лишней обслуги, но традиция требовала участия трёх камердинеров. Один подавал бельё. Второй — верхнее платье. Третий — регалии: цепь Совета, перстень с печатью и так называемый Скипетр Присутствия. Это был не тот Большой Скипетр, которым благословляли на царство и который лежал в Тронном зале на бархатной подушке. Это был Скипетр рабочий — короткий жезл из чёрного дерева с золотым навершием. Император имел привычку постукивать им по столу во время заседаний, и знающие люди по ритму стука определяли настроение монарха. Сейчас ритм выдавал сосредоточенное спокойствие.

Завтрак подавали в Малую Столовую: яйцо, хлеб, вода с лимоном. Никакой роскоши. Константин Четвёртый был умерен в еде, как солдат в походе, и это была одна из черт, за которые его искренне любили. Солдаты его вообще любили. Народ — тоже. Чиновники с чиновниками было сложнее.

— Ваше Величество, — камердинер склонился у двери, — Канцлер просит аудиенции до совета.

— Пусть войдёт.

---

Канцлер Эрвин Готт, Первый Сановник Державы, вошёл бесшумно, как умеют ходить только очень старые, очень опытные и очень опасные люди. Ему было шестьдесят семь, но выглядел он на все восемьдесят: сухой, согбенный, с лицом, напоминающим пергамент, на котором кто-то написал длинный, скучный, но важный документ. Глаза, однако, были живыми — бледно-голубыми, с постоянным прищуром, какой бывает у писцов, привыкших разбирать мелкий почерк.

— Ваше Величество, — Канцлер поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет: глубоко, но без подобострастия. — Осмелюсь отнять минуту до совещания.

— Слушаю, Эрвин, — Константин кивнул на стул напротив. Он обращался к Канцлеру по имени, без титула, и это была привилегия, дарованная ещё в первый год правления и ни разу не отозванная. Право на близость.

— Три вопроса, Государь. Первый: восточные гарнизоны. Комиссия вернулась, отчёт подписан, всё в порядке. Форты укомплектованы, снабжение регулярное, командный состав аттестован положительно.