Валерий Большаков – Спасти СССР. Манифестация II (страница 52)
– Девчонки, вы ничего мне не должны, ясно? – строго напомнил я. – Вот, честное слово, было приятно истратить тот клад на вас! Ну, хорошо же вышло? Теперь у вас есть дом…
– Дюш, – сияя, тихонько выговорила Мелкая, – это и твой дом тоже!
Софи часто, истово закивала, встряхивая челкой, а затем обе, не сговариваясь, обняли меня, пища от радости.
Я не оказал сопротивления…
Придя с работы, родители быстренько собрались в гости. Мама не отказала себе в удовольствии одеть то самое платье от Лоры Эшли, которое я привез ей из Лондона. Ощущать зависть окружающих бывает так приятно…
Папе я купил шелковые галстуки – «в нагрузку» к зажиму и запонкам «Си Лорд». Пусть почувствует себя истинным джентльменом…
– Пока, сыночка! Ужин на плите. Не жди нас, а то вдруг поздно придем!
– Пока, пока!
Хлопнула дверь, лязгнул замок – и тишина… Мне достался целый вечер dolce far niente!
Еще с утра я позвонил Гельфанду, и обычным тоном сообщил – сегодня, дескать, отправил вам письмо, в котором: а) сформулировал, что Великая теорема Ферма является следствием гипотезы Таниямы-Симуры; б) доказал это положение.
Израиль Моисеевич завис, но затем внятно-осторожно уверил меня, что с удовольствием возьмется за предварительную проверку моих потуг. «Если ошибок нет, направлю в печать», – пообещал он.
Вот и славно, бодро заключил я. Тогда сажусь – и вплотную занимаюсь доказательством теоремы. Думаю, пары-тройки месяцев мне хватит…
Гельфанд даже язвить не стал – вежливо попрощавшись, аккуратно положил трубку. А я расслабленно оплыл на стуле. Всё. Слова сказаны. Работа послана.
Меня не пугали предстоящие усилия, ведь я шел проторенным путем. Да, это расстраивало, но цель оправдывала средства – мне была просто необходима абсолютная мировая известность. И не только для относительной защиты от варианта «золотая клетка» или острых вариантов противодействия со стороны ЦРУ.
В перспективе предстоящих «лихих лет» я должен был получить доступ к газетам и телевидению, плюс определенный авторитет для того, чтобы мои слова звучали во всесоюзном пространстве. Мне нужно было стать кем-то вроде Каспарова времен «перестройки». Хотя, конечно, лучше сравнивать себя с Гагариным…
«Во-во… – кисло усмехнулся я. – Меня тут же втянут в „общественно-политическую жизнь“ – буду „заставкой“! Ну, и что такого? Потерпишь. Зато начнешь постепенно, помаленьку-потихоньку, проталкивать собственные смыслы. И пусть вокруг тебя кристаллизуется структура из искренне верящих в СССР и социализм комсомольцев… Сила! – меня передернуло. – А сила в правде… Ничего, ничего, выправим линию…»
Да, в последние дни я нашел для себя еще одну отдушину, еще одно оправдание негодных средств. Мне представилось, что лишь сейчас, добиваясь громкой славы, я использую наработки Эндрю Уайлса или Нарендры Кармакара, зато потом, в близком светлом будущем, начну уже сам генерировать математические идеи – количество перейдет в качество. Должно перейти!
Сейчас я лишь подбираюсь к Великой теореме, как Герхард Фрей или Кеннет Рибет в будущем, семь или восемь лет спустя.
«Каждой эллиптической кривой соответствует определенная модулярная форма», – утверждал Ютака Танияма. И я, опережая светил математики, предположил в своей работе, что, если теорема Ферма не верна, то эллиптическая кривая не может быть модулярной, а это противоречит гипотезе Таниямы-Симуры. И доказываю, что Последняя теорема Ферма является следствием данной гипотезы…
Не знаю, уж сколько времени Гельфанд будет проверять и перепроверять эти мои – заёмные – выкладки, но за итог я спокоен. И это всего лишь пролог. А вот затем надо будет блеснуть по-настоящему.
В девяносто пятом Эндрю Уайлс и Ричард Тейлор доказали особый случай теоремы Таниямы-Симуры (случай полустабильных эллиптических кривых), которого, впрочем, вполне хватало для доказательства теоремы Ферма. Полностью теорема модулярности была доказана четырьмя годами позже, в результате трудов Кристофа Брея, Брайена Конрада, Фреда Даймонда и Ричарда Тейлора. Вся эта компания, основываясь на работе Уайлса, доказала остальные (неполустабильные) случаи Великой теоремы Ферма. Мне остается лишь повторить их достижение, порешав задачу трехсотлетней давности изящно и красиво.
Триста лет подряд математики ломали перья и крошили карандаши, впадали в отчаяние или возносили хулу на Пьера Ферма, сочтя недостойным обманом его приписку на полях «Арифметики» Диофанта: «Я нашел поистине чудесное доказательство, но поля книги слишком узки для него…»
Три века!
Хотя чему тут удивляться? Когда было доказано, что Земля вертится вокруг Солнца, а не наоборот? Разве это Коперник установил? Сей странный монах всего лишь воспользовался открытиями древнегреческих астрономов! Занятно, что в черновой рукописи своей работы «О вращениях небесных сфер» Коперник честно упомянул Аристарха Самосского, однако в финальной редакции ссылка на эллина-первооткрывателя исчезла…
И, если уж вдаваться в детали, отыскивая кроющегося в них дьявола, то польский звездочет предложил не совсем гелиоцентрическую теорию, ибо в середку нашей планетной системы он помещал не Солнце, а центр земной орбиты. Впрочем, подробности не важны, ибо Коперник выдвинул всего лишь предположение (кстати, подправленное Кеплером).
И лишь в самом конце XIX века, триста лет спустя, ученые окончательно обосновали, что да, Земля вращается вокруг Солнца!
Просто для этого была нужна невероятная точность приборов, чтобы посмотреть на дальние звезды и увидеть, есть там годичный период осцилляции или нет.
…Громко клацнула входная дверь, и прихожая наполнилась смешливым шепотом – мама с папой шикали друг на друга вперебой, боясь разбудить свое чадо. Чадо вздохнуло, и пошло встречать своих непутевых родителей…
Глава 12
Будто и не было лета, самого беспокойного в моей жизни. В обеих моих жизнях.
Москва – и Подмосковье… Лондон… Крым… Винница…
Суета сует и всяческая круговерть.
В июле, на ристалище юных дарований в Соединенном Королевстве, никому не ведомый «Эндрю Соколофф» показал всем фигуру из двух пальцев. Victory!
Тем днём я мысленно поставил галочку в очередной графе моего Плана – пункт такой-то осуществлен.
«Выполнение плана – закон, перевыполнение – честь!»
Ага… А сколько я себе нервов вытрепал? И на перепаде лета, и на его исходе. Особенно в последнюю субботу августа…
…Я был зван в университетскую квартиру Колмогорова, а там меня дожидались сразу трое величайших умов современности – сам хозяин, его сосед Александров и Канторович.
Они знали ВСЮ математику, небрежно оперируя колоссальным объемом знаний, накопленным со времен Эвклида и Пифагора.
Кое-как изложив свою программу, свой путь решения Великой теоремы Ферма – тот самый, что позже описал в письме Гельфанду, – я, помню, сжался, потный и взъерошенный. Меня тут же забросали вопросами, трое на одного.
О, никогда ранее, ни на каких экзаменах или матолимпиадах, мои ответы не продумывались настолько тщательно!
Во втором часу наших посиделок, когда Андрей Николаевич затеял чайную церемонию, я прошмыгнул к удобствам – унять дрожь, смыть липкую испарину, выдохнуть.
Вероятно, Колмогоров даже не догадывался, что окошко на кухню пропускает не только свет, но и звуки…
«Не понимаю, как… – бормотал он, позванивая посудой. – Ладно, Галуа. В то время, чтобы знать всю математику, было достаточно понять тридцать книг. Через сто лет, когда мы с вами начинали, таких книг стало полторы сотни. Это еще подъемно. Вот, ты, Виталий, смог их освоить к восемнадцати, и уже студентом писал работы мирового уровня. Ты, Пес, то же самое в девятнадцать сделал. Я-то чуть позже на этот уровень вышел, сначала историей интересовался… Но сейчас-то! Сейчас, чтобы знать всю математику, надо понять не менее пятисот книг! Это, при таланте любой величины, невозможно сделать за год!»
Я замер, слыша, как попискивает участившийся пульс, и еле разобрал задумчивый, картавый голос Александрова:
«А он все и не знает… Мы ж поковыряли его. Очень фрагментарно. Где-то очень густо, где-то так себе».
«Ты не понял! – с чувством сказал Колмогоров. – Смотри, вот в чем странность: чтобы быть готовым штурмовать Ферма по его программе, надо отлично понимать несколько областей. Он их и понимает. Остальное – на уровне доцента института, что тоже в шестнадцать лет странно. Но! Откуда он заранее мог знать, где именно надо глубоко копать, а где – не надо?! Это выглядит нелепо, как шикарный, устремленный в небо дворец в окружении халуп!»
Я долго и очень тщательно вытирал руки. Вернулся на кухню, нацепив рассеянную улыбку.
Мы пили чай с конфетами «Мишка косолапый», и мило беседовали…
…Я разлепил глаза. Моргая, глянул на будильник. Шесть утра.
Дом еще цепенел, вылёживая последний сон, но маме скоро вставать. Зашипит, забрызжет душ, и тень махрового халата зареет за дверным стеклом, рифленым и узорчатым.
Сдержанно грюкнет сковородка, дверца холодильника отвесит смачный шлепок. Спросонья забормочет отец, шаркая шлепанцами.
Неведомо какими токами воздуха донесенный, завьется аромат маминого кофе. Заскворчит папина яичница…
А мне еще можно поваляться! С наслаждением кряхтя, я повернулся набок. Дремотно перебрал мысли, и фыркнул в подушку.