Валерий Большаков – Спасти СССР. Манифестация-II (4-я книга) (страница 8)
- Кружка кофию, - браво хмыкнул Алексеич, поглядывая на Мэри, - и в строй!
- Большая, такая, кружка… - мечтательно зажмурился Паштет. – Сгущенки туда ложки две… Нет, три! И с булочкой чтоб… С сырком… И с колбасо-ой!
Будто отвечая его хотеньям, разнесся трубный глас Тыблока:
- Завтрака-ать!
Первой на желанный зов откликнулась Фроська – пронеслась мимо вспугнутым зайцем, распустив брыли по ветру.
- Всю ночь не ел! – оживился Паштет, с шорохом потирая огрубевшие ладони, и дурашливо напел: – Вперед, стряпне навстречу, товарищи в еде-е!
- Есть, товарищ комиссар! – козырнул я, отвечая в обоих смыслах.
В голосе моем звучала изрядная фальшь, но простодушный Паштет не расслышал ее корявых ноток. Вытянув голову, он разочарованно отпустил:
- Ри-ис?.. - и тут же воспрял: - О, плов! Чур, мне двойную!
- Садитесь жрать, пожалуйста! – засмеялся Сёма, и подвинул доску на чурбаках, изображавшую скамью.
Ложки бодро зазвякали, врубаясь в кашу, обильно сдобренную «говядиной тушеной высшего сорта», а я, будучи на нервах, елозил, шлифовал задом скамейку, пока не углядел давешний тандем, ведомый Татьяной Анатольевной.
Рыжая русистка спотыкалась, внимая на диво говорливой директрисе, а та щебетала жирным контральто, задуривая голову Лапкиной. У меня даже глаза защипало, до того проникся.
- И что вы думаете? – Яблочкова тяжеловесно присела, держа мхатовскую паузу. – Он так и не приехал!
- Вот и верь после этого мужчинам, – оскалилась Чернобурка улыбкой.
«Так… – мелькнуло в голове. – Тыблоко внимание поотвлекала, моя очередь».
– Светлана Витальевна, – заговорил я прочувствованно, как работница ЗАГСа на росписи, – а у нас сегодня праздник! Тамаре Афанасьевой шестнадцать исполнилось!
У Томочки ресницы запорхали, словно раздувая румянец, а Чернобурка даже обрадовалась моему вступлению – откровения директрисы ее утомили.
– Да-а? – с интересом затянула она, и воодушевленно взмахнула ложкой: – Так это надо отметить!
– Только не сейчас! – тревожно вскинулся Паштет. – Нам еще лагерь сворачивать, грузиться…
– К-хм… - деликатно кашлянул Василий Алексеевич. – А в десять… э-э… мероприятие.
– Да, – посерьезнела Чернобурка, – на такое опаздывать нельзя. Тогда… – она призадумалась. – Может, в Старой Руссе? Нам же все равно в столовую заезжать. Вот и устроим обед не простой, а торжественный!
– С тор-ртом! – плотоядно уркнул Сема.
– Торт я беру на себя, – Лапкина мягко шлепнула ладошкой по выскобленным доскам стола.
– Мне хоть кусочек оставьте! – обеспокоился Паштет.
Здоровый хохот охватил отряд, вспыхнув, как тополиный пух от огонька спички.
– Проглот! – пискнула Тома, давясь от смеха.
– Э, э! Куда! – закудахтал я. – Это мое звание, вообще-то! Мне его твоя бабушка присвоила!
Отвеселившись, ребята и девчата заскребли ложками по донышкам, добирая остатки, а мне вдруг припомнилась ошхана пузатого Абдуллы и плов из хвостов…
«Вот точно, проглот! Заслуженное звание!»
Поерзав, я выпрямился, наблюдая макушки очень занятых друзей, и неожиданно пересекся с понимающим взглядом Тыблока.
Директриса скосила глаза на Чернобурку, и лихо, заговорщицки подмигнула. «Как мы ее, а?!»
Я возвел очи горе, изображая восторг и благодарность. Нет, ну правда, что бы я делал без родимой школьной администрации?
А мою пантомиму Татьяна Анатольевна истолковала верно – она довольно хрюкнула…
Паштет сыто потянулся, и воззвал:
– Отря-яд! Сворачиваемся!
* * *
Двумя часами позже вымпел с любовно вышитым журавлем мелкими рывочками пополз вниз. До следующего мая.
– Дюха-а! – суматошно заорал Паштет, просунувшись в автобусное окошко. – Я нам место впереди забил!
– Сейчас! – я топтался у входной двери, озираясь напоследок. Хотелось осадить в памяти эту тихую вековечную глушь, что стояла вокруг. Нам было в ней то сладко, то горько.
Ёлки, буреломы, топи… Разве они виноваты, что укрыли людское зло? Им и самим досталось – бомбы со снарядами выгребали воронки, щепили деревья, а молодую траву, что врачевала истерзанную землю, дождило горячей кровью.
И вот сюда, в тоскующий сумрак Пронинского леса, окунулись счастливые мальчики и невинные девочки. Они, бывало, плакали от давно прошедшей боли, и теперь уносят в себе горестный морок…
Изменятся ли теперь их жизни от этой поездки? Станет им лучше, хуже? Правильнее?
– По местам! – стеганул командой Алексеич.
Заскочив в автобус, я крутанулся вокруг поручня, обмотанного синей изолентой, и плюхнулся на диванчик рядом с Томой. Блеснув на меня ведьминским поглядом, девушка быстро зашептала, опаляя ухо:
– Будешь со мной! А к Паштету Ирка села! Дово-ольный… Млеет!
– Как я его понимаю! – у меня даже руки затерпли, до того хотелось обнять, облапить, притиснуть...
«Низ-зя-я!»
А не то эти милые глазки будут вынуждены округлиться от показного возмущения, да по рукам мне, по рукам… Нет, не стоит ставить Томочку в неловкое положение, да еще и в день рождения.
Я неслышно вздохнул. Романтические позывы сникали под гнетом тревог, как гибкие ветви под снегом. Ну, вроде же заболтали мы Чернобурку!
Вороватый взгляд скользнул к зеркальцу впереди – краешком оно отразило Лапкину, хоть и хмельную оперативным успехом, но рассеянную. Над переносицей у комитетчицы нарисовалась задумчивая складочка. Вот, как вздрогнет сейчас, закричит: «Стойте! Стойте!», да как побежит обонять…
– Поехали! – энергично скомандовала Тыблоко, обрывая пугливые думки.
Заскрежетав передачей, «ПАЗ» тронулся, радуя движением. Темный лес за стеклом дрогнул, шатнулся в потуге удержать, да не смог – отдалился, теряясь за лежалой чернотой полей,
Я выдохнул.
Автобус вывернул с грунтовки на асфальт, и мы с облегчением выдохнули – неторопливое переваливание из ямы в яму надоело всем. Минута, и я начал клевать носом – полночи ворочался, продумывая, как будем раздергивать внимание Чернобурки, отвлекая ее от расследования Кузиной эскапады.
Не пригодилось. Лапкина с самого подъема опекала Мэри.
У той же поутру в глазах плескался ужас. Судя по всему, она мысленно была уже в Сибири. Но потом Чернобурка приобняла ее за талию, что-то наворковала на ушко, и к отъезду наша американская рыжуля даже начала робко улыбаться ей в ответ…
Всё, баста. Всё позади. Ржавое боевое железо, сортировка человеческих костей, поднадоевший лагерный быт. Арлен этот мутный… Гражданка Лапкина, с присутствием которой постоянно приходилось считаться. Просьба-приказ Тыблоко… Раскрывшийся с неожиданной стороны Лексеич – что, теперь и от него шухериться?
Кузя еще норовит ножки свесить… Вот не было печали! Хотя, конечно, следует признать, ножки чудо как хороши…
Потом. Все потом. А пока я хитро извернулся, укладываясь на подергивающуюся спинку, и соскользнул в прерывистую, не приносящую облегчения дрему.
Очнулся от яростного скрежета коробки передач. «Пазик» дернулся, скатился на обочину и встал. Я поднял тяжелую голову, посмотрел в забрызганное дорожной грязью окно.
Да, после войны эта деревня так и не поднялась. Десяток невысоких изб жался к раздолбанной дороге, вот и весь населенный пункт. Довольно безотрадное зрелище, к тому же бревенчатые стены уже обрели седовато-серый цвет и не радовали свежестью срубов.
Впрочем, мы насмотрелись такого, еще когда тряслись на автобусе из Старой Руссы. Тогда лица вытянулись даже у педсостава – для ленинградцев глубинка новгородчины смотрелась как иная, практически неизведанная страна. Здесь вдоль черноводных речушек стеной стояли густые первородные леса, а редкие поселения в испуге жались к единственной колее, словно ища в ней спасение. Улиц тут не водилось, а сами поселяне, казалось, были словно другой породы, мелкой и жилистой. В общем – не Невский; какой-нибудь зачуханный Металлострой под Питером, глядя отсюда, казался почти Парижем.