Валерий Большаков – Спасти СССР. Манифестация-II (4-я книга) (страница 9)
Пока мы шли по деревне, приминая первые зеленые стрелочки, то и бодрое тюканье топора слыхали, и раздумчивое мычанье. Жалобно поскрипывал колодезный «журавль»; глухо бренча цепью, лениво брехала собака, а вот голосов не слыхать.
Местных мы углядели за околицей – деды и бабы шагали на маленькое кладбище, по тропинке к болоту Пахинский Мох.
– Чистенько, – с оттенком удивления выразилась Чернобурка.
– Ухожено, – согласился я.
Братские могилы выстроились в тени, скорбным рядом единообразных стел, а плакучие березы да статные ели плюсовали панихидному месту тихую и кроткую лиричность. С тусклой чугунной плиты, вделанной в огромный валун, читалось суровое: «Вечная слава павшим героям!»
– У нас не так, – вздохнула Мэри, и заспешила, словно оправдываясь: – Не лучше, просто иначе. Как-то… плоско. Стриженная трава – и уложенные плиты с именами. А тут деревья, скамьи… Для кого?
– Для живых, – серьезно ответил я.
– Вон они где… – облегченно заворчал Алексеич, и ускорился.
Машины скопились в низинке – наш «газон», груженый лагерным барахлом, тулился к армейскому «Уралу», до крыши заляпанному грязью – доблестный сержант тянулся с подножки, протирая ветровое. Два чистеньких автобуса, доставивших из Демянска фронтовиков и партактив, дичились в сторонке.
А люди – военные и штатские, здешние и приезжие – неторопливо поднимались на усеченную высотку.
Даже издали глаз ловил высверки орденов и медалей на груди ветеранов. Не тех старичков, доживших до «святых» девяностых и смутных «нулевых», чтобы с тоской и бессильным отчаянием наблюдать, как оплевывается святое и умаляется великое.
Нет, у сырой могилы стояли плотные, налитые здоровьем мужики, и лишь орденские колодки убеждали в том, что они поднимались в атаки, вставали навстречу хлещущему свинцу, месили грязь России и Европы, наводя дезинфекцию коричневой чуме.
С новеньких пиджаков и заношенных кителей брызгами крови отливали «Красные Звезды», блестели геройские кругляши «За оборону Москвы», «За взятие Берлина», а то и просто «За отвагу».
В сторонке переминались молоденькие солдатики в парадках, с «Калашниковыми» за плечами. Солдатикам хотелось покурить, но робость сковывала их. К своему командиру, младлею со строгим мальчишеским лицом, они относились с покровительственным добродушием, а вот старых бойцов явно стеснялись.
Наш отряд построился рядышком с мявшимися автоматчиками, и меня тут же нашла Мелкая. Глянула светло, разгоняя траурные мысли, и я отзеркалил ее неуверенную улыбку - девушка будто сомневалась в своем праве на радость. Я тихонько пожал тонкие пальцы, и они шевельнулись в ответ, скребясь в мою ладонь.
– Товарищи!
Председатель сельсовета, юркий колхозник, похожий на пана Вотрубу из «Кабачка 13 стульев», набрал воздуху в грудь, и зычно толкнул:
– Сегодня мы собрались здесь по горькому, но и важному моменту. Восемнадцать героев, павших в бою за свободу и независимость нашей родины, будут похоронены с почетом и салютом! – он взмахнул рукой, но вдруг скомкал начатый жест, и, морща лицо, обратился к кому-то из фронтовиков: – Саныч, может, ты скажешь чего?
Кряжистый ветеран угрюмо кивнул, и вышел из строя.
– Товарищи, – глухо рокотнул он. – Сам тут воевал в сорок третьем, знаю, каково приходилось. С нашей 397-й стрелковой много ребят полегло…
Слушая старого солдата, я наблюдал за своими. Сёма с Паштетом выглядели очень похоже – смотрели на гробы, обтянутые красной тканью, с мрачным вызовом. Ара насупился, опустил голову. У девчонок глаза опять на мокром месте… Правда, Наташа с Ясей не плакали – стояли, вытянувшись стрункой, сжимая губы – и кулачки.
А меня всего пробрало холодной дрожью, будто лишь теперь дошло по-настоящему, что мы не на экскурсии побывали, гуляючи по местам боевой славы. Всю неделю ученики и ученицы 9-го «А» сдавали «контры» по предметам, которые не проходят в школе – разгребали наносы забвения, вытаскивая на свет скорбную память.
А вокруг, словно контраста ради, распускалась юная, зовущая весна! Непривычная теплынь кружила голову терпкими запахами новой жизни. Дальние березки пушились, сквозя зеленой пролистью, и вдруг – похороны…
…Саныч повысил голос, и слова протекли в сознание:
– Спасибо нашим детям… Да что там – внукам! За то, что не испугались – ни трудов, ни страхов. И… вот… – голос ветерана дрогнул.
– Андрей… – рука Василия Алексеевича легла мне на плечо. – Тебе слово.
Глаза фронтовиков, блестящие или сухие, давно выплаканные, оборотились на меня. Я в ответ оглядел победителей, и медленно, не изыскивая глаголов повычурней, заговорил:
– Мы… весь наш класс… родились в мирное и счастливое время. А мир и счастье для нас завоевали вы. И они. – мой взгляд качнулся на горестный штабель. – Вы исполнили священный долг – встали на защиту своей страны, своего народа. И победили. А теперь пришла наша очередь. Суворов говорил, что война не закончена, пока не будет похоронен последний солдат. Вот поэтому Великая Отечественная еще длится, но мы обязательно покончим с нею, отдав последние почести всем, кто погиб за нас. Вечная им память!
– Вечная память… – высокие звонкие и глухие дребезжащие голоса слились в нестройном, понуром хоре. Природа, и та пригасила буйную радость цветенья, дохнув знобким ветерком.
Покачиваясь на тугих стропах, гробы окунулись в щемящую сырость братской могилы.
– Караул, – негромко скомандовал лощеный лейтенантик с едва пробившимися усиками. – Залпом…
Заклацали затворы, и стволы «калашей» вскинулись к ясному небу.
– Пли!
Резкий салют трижды рванул тишину.
– Oh my god, oh my god… – запричитала Мэри, и спрятала лицо в ладонях. Ее плечи мелко затряслись.
Чернобурка тут же оказалась рядом, но не стала утешительно ворковать, а молча обняла рыжую «герлу». Та и сама притиснулась, всхлипывая и размазывая слезы ладонью.
– Eternal memory… – дрожащим голосом вытолкнула русистка, и шмыгнула носом.
Заведующая столовой, основательная цепкая дама, на мир смотрела с подозрением, но Василий Алексеевич ее обаял. Да и основной наплыв голодающих схлынул. Нам осталось только сдвинуть столики, да перетаскать нехитрые яства – суп с фрикадельками, наваристый, горячий еще, да пюрешку с котлетками.
А за витринными стеклами, подернутыми невесомым тюлем, грелась на солнце тихая улочка, застроенная еще до революции в один-два этажа. Старгород.
- У меня так в первый раз, чтобы по-походному! – призналась Тома, вертясь напротив. Нежный румянец красил ее щеки самым изысканным макияжем. – Татьяна Анатольевна! – подняла она руку по неистребимой школьной привычке. – А угоститься нам дадут? По чуть-чуть! – девичий голос начал расстроенно упадать: – Праздник все-таки…
Тыблоко переглянулась с военруком, и беззлобно проворчала:
– Ну, в виде исключения…
Заведующая расположилась к нам еще пуще, жалуя несколько бутылок «Советского шампанского» из огромного пузатого холодильника. Моим стараниям поручили холодный, скользкий от осевших капель сосуд с брютом.
Страх осрамиться щекотнул меня – надо было успеть раскрутить мягкую проволочку до того, как шампанское вырвется на волю, пузырчатой струей брызгая в потолок. Успел!
Я проворачивал пробку, а она ощутимо давила в ладонь. А фиг…
Негромко, сдавленно хлопнуло – и из горлышка завился реденький парок, будто из дула пальнувшего «кольта». Разочарованно шипя, шампанское пролилось в стакан с полустертым красным ободком, тут же вспухая пеной.
– Тамара! – благим матом рявкнула директриса. – С днем рождения тебя! Радуй учителей хорошими отметками, а меня – примерным поведением!
– А нас просто радуй! – воскликнула Ясмина.
В говоре и смехе стаканы сошлись, разнося умноженное клацанье. Томины глаза влажно блестели, зелено сияя над красным ободком. Даже некая поволока затуманилась во взгляде, но голод пересилил любовь – усиленно забренчали ложки с вилками. Первое, второе и компот пропадали в нас, как в черных дырах, исчезая за горизонтом событий.
Музыки не было, да и какие танцы после печального обряда? Зато Чернобурка выполнила свое обещание – торжественно внесла огромный торт, изукрашенный кремовыми розочками, как клумба.
– Happy birthday to you… happy birthday to you… – негромко затянула Мэри.
– …Happy birthday, dear Tammy, – подхватила половина отряда, – happy birthday to you!
– Томочке – самый большой кусок! С центральной розой! – велел я, примечая в дверях кряжистую фигуру дяди Вадима. Улыбаясь, он приложил палец к губам.
Подкрался, да как выдаст:
– С днем рождения, Томусик!
– Ой! – подпрыгнула именинница. – Здрасте!
– Привет! – весело рассмеялся третий секретарь. – О, здорово, Алексеич! Мы с Гришей «сто тридцатого» пригнали. Уже перекидали всё – палатки, лопаты, посуду, находки ваши… Что, обратно тоже на поезде?
– На ночном, – закивал военрук.
– Ага… Ну, я тогда Григория сориентирую, чтобы с утра у школы был. Чайком не угостите? В счет будущих заслуг, хе-хе…
Кузя вспорхнула, и поднесла гостю полный стакан в звякающем подстаканнике. Метнула на меня карий взгляд, и чопорно присела на место. Ангелица, прости, господи…
Смачно отхлебнув, дядя Вадим крякнул, и развернулся к племяннице. Посмотрел испытующе и предложил:
– Ну, что, Томик, подъедай тортик да поехали!
А Тома, такая городская, такая домашняя девочка, вдруг выпрямилась, решительно замотав головой: