Валерий Большаков – Спасти СССР. Легализация (6-я книга) (страница 10)
– А у нас двадцать восьмого или двадцать девятого – поисковая экспедиция.
– Тогда я вас провожу!
Тома обернулась к нам, приглядываясь с улыбчивой подозрительностью.
– Вы чего там шушукаетесь?
– Сговариваемся! – зловеще усмехнулся я, но девушка мне не поверила. Хихикнув, она слизала язычком капельку шоколада с верхней губы.
– На посошо-ок! – пропел Илья, нетвердой рукой разливая коньяк. Он и мне плеснул, утратив давешнюю осмотрительность.
– Андрей! – громко сказала София. – С тебя тост!
Моя ладонь согрела рюмку, а взгляд задел кучерявого.
– Софи! Илья! – с чувством сказал я. – У вас есть всё для счастья – друзья, работа и любовь! Так чего же вам еще пожелать? Будьте счастливы!
– Будем! – задорно уверила нас Ганшина.
И прянул короткий хрустальный звон. Глоток коньяка хорошей выдержки согрел гортань, оставив тягучее, медово-ореховое послевкусие.
Тому и Жозефину Ивановну я проводил до метро, а сам вернулся, зайдя в кафе «Север» – слабое опьянение подавляло здравые позывы мозга. Мне на душу оседал тяжелый воинственный настрой – чертовски хотелось устроить «моему» шпику «наружное наблюдение». Пускай сам понервничает, зараза кучерявая!
Долго выглядывать в окна кафе не пришлось – круглолицый тип с растрепанными кудрями показался минут через пять. Подняв воротник серого пальто, он сунул руки в карманы и зашагал нетвердой походкой выпившего.
«И началась самая увлекательная из охот…»
Я покинул свой НП и пристроился за кучерявым. Коньячный спирт еще туманил сознание, но во мне установился некий холодный покой – смоляно-черная вязкая гладь, что изредка фонтанировала бешенством. Бегать от родимого КГБ или заокеанского ЦРУ и без того занятие унизительное, а тут еще кто-то третий по мою душу! Мне что, и от него шмыгать?
«Ну уж, нет уж!» – мелькнула глубокая мысль.
Мы с кучерявым долго играли в догонялки. Вот уже и Фонтанку перешли. Солнце садилось, прячась за скопище туч, и на город легла одна сплошная сумрачная тень.
Я не углядел, где именно преследуемый занервничал. Резко ускорившись, суетливо пройдясь вдоль монументального фасада, он вновь замедлил шаг, словно припомнив уроки по уходу от «наружки».
Мои губы поневоле изогнулись в мрачной, хищной улыбке.
«Задергался, гад?»
Кучерявый свернул в подворотню, но я не отставал. За темной аркой, под которой сквозило и тянуло сыростью, открывался узкий проезд между высокими желтыми стенами, редко испятнанными маленькими окошками.
Мне пришло в голову, что с погоней пора заканчивать. Я добавил ногам прыти, дистанция между мною и неизвестным в сером пальто сократилась до пяти шагов. Впереди угрюмо чернела следующая подворотня, а сбоку, застя тусклый свет из окон, вымахала пара тополей, шебуршавших голыми ветками.
Пока я раздумывал, как мне прижать кучерявого, тот вдруг сам резко развернулся – кудри торчат, глаза навыкате, полные губы трясутся.
– Что вам надо? – взвизгнул он. – Чего вы за мной ходите? Я милицию… – тут его голос пресекся.
– Узнал? – усмехнулся я. – У меня, знаешь ли, куда больше оснований задавать вопросы. На кого работаешь? Ну?!
Мой ли напор подействовал, или кучерявый исчерпал лимит стойкости, а только в его визгливом голосе ясно прорезались скулящие нотки.
– Я ничего… Ни на кого… Да вы что?! Это всё он!
– Кто – он? – холодно надавил я.
– «Пастор»! – выпалила тварь дрожащая. – Это погоняло такое! Ну, как бы псевдоним…
– Ага… Так это с ним ты пил в «Неве»?
Большие коровьи глаза кучерявого округлились еще больше, в них разгорался чадный огонь паники, а за гладким лбом наверняка билась истеричная думка: «Они всё знают!»
– Да! Да! – пылко выдохнул допрашиваемый. – Он…
– Как зовут «Пастора»?
– Не знаю я! Честное слово, не знаю! Меня с ним Алик познакомил! Он знает, а я…
– Алик? – я небрежно вскинул бровь. – Чернявый? На «Москвиче» светло-салатного цвета?
– Да! Да, это он!
– Как зовут? – вздохнул я, примеряя образ «доброго полицейского».
– Алика? – пролепетал кучерявый.
– Тебя.
– А… Аркадий!
– И о чем же ты, Аркаша, беседовал с «Пастором»?
Мой лохматый визави как будто застеснялся, закряхтел:
– Ну-у… Он похвалил нас с Аликом за… Ну, что мы следили за вами… И сказал, что не надо больше «наблюдать за объектом» – так он выразился… Я, конечно, обрадовался, что не надо! А он потом еще, после третьей, добавил, что вы слишком известны и слежка может привлечь внимание органов… И что он потом еще обратится ко мне – через Алика…
– А почему ты, вообще, согласился… м-м… наблюдать за объектом? Идея? Деньги?
– Да не… – поежился Аркадий. – Просто… «Пастор» обещал помочь…
Внезапно он смолк, а круглое лицо перекосилось от ужаса. В следующее мгновенье хлопнул выстрел – и между выпученных Аркашиных глаз как будто раскрылся третий – черный, мерзкий, пугающий. Мертвое тело повалилось кулем, а совсем рядом со мною проехал «Москвич» светло-салатного цвета.
Кто сидел за рулем, я не видел, а вот на переднем сиденье развалился благообразный «Пастор» – он плавными рывками вертел ручку, поднимая стекло, и смотрел на меня. Молча.
Его холодное, бесстрастное лицо не выражало угрозы, но в черные, немигающие глаза лучше было не заглядывать.
На поднятое стекло лег блик, и «Москвич» не спеша окунулся в темень арки. Я отмер.
«Занавес, – проклюнулась мысль в опустевшей голове. – Как в театре… Спектакль окончен? Или – антракт?..»
Глава 4.
К выходным Нева очистилась, вынося лишь стылое крошево шуги. Лёд болезненного изжелта-серого оттенка, набухший с марта, сошел весь – речные волны открылись солнцу и выглядели удивительно синими, отражая глубину ясного неба.
А вчера, похоже, тронулись льдины с Ладоги – уж больно белы. Они наплывали на зыбкие отражения Петропавловки, тщетно пытаясь стереть их с глади вод. Но вот задул холодный, пронизывающий ветер, пуская рябь по реке, и опрокинутый золоченый шпиль рассыпался на спутанные пиксели…
Я меланхолически пересек кабинет Чернобурки, пустой и скучный, не выходя на берег яви из мутного потока сознания.
…Всегда любил созерцать ледоход. Глядишь на сплав студеных глыб – хрустально-прозрачных или чуть просвечивающих, как будто бы из замерзшего молока – и цепенеешь, погружаясь в медлительные думы, возносясь до предвечной выси…
«Тебе бы только от земного отрешаться… А ты выгляни в окно! – мигнула ехидная мыслишка, но ее тут же перебила другая, скользнув скорбной тенью: – А зачем?..»
Дотянуться взглядом до деревьев, что жмутся подальности, скучившись на пятачке сквера? Но их черные, кривые ветви мреют в зеленистой дымке, обещая скорый шелест. Какой уж тут минор…
Упершись в подоконник ладонями, я задрал плечи и чуть сгорбился – моя любимая поза в моменты упадка сил и увяданья чувств. Осталось только лбом уткнуться в стекло, да скосить глаза на бурые плети прошлогодних цветов, почивших на райкомовских клумбах…
«Ага, и взрыднуть!»
Глухо вздохнула дверь, впуская озабоченного Минцева, и закрылась с отчетливым щелчком. Сегодня Георгий Викторович вырядился в стиле, неподобающем присутственному месту – он щеголял в индийских джинсах «Авис» и в пижонской кожаной курточке поверх выглаженной рубашки.
Ему бы еще усы сбрить – вылитый Ален Делон в роли «злого полицейского».
– Всё нормально, Андрей! – быстро сказал подполковник, взмахивая бумагами, зажатыми в крепких пальцах. Желтоватые листы сухо зашуршали. – Оч-чень, очень хорошо, что ты сразу позвонил! Вечером в субботу опера работали в том дворе, и ничего толком сказать не могли, мычали только… Видать, стеснялись послать меня далеко и надолго, чтобы не мешал! А вчера сами позвонили. Есть там один такой прыткий… Любит, когда его не Василием кличут, а Василём. Ну, мне не трудно, хе-хе… Короче! – мигом посерьезнел куратор. – Следаки опросили всех, кого можно, но нашли всего четверых свидетелей. Остальные жильцы смотрели третью серию какого-то польского фильма. Да и эти четверо… Одна старушка приметила «Москвич». Еще двое пенсионеров курили в форточку, и видели ту же машину. А четвертый, хоть и видел лежавшего под деревом, но принял его за пьяного. Он, собственно, и позвонил участковому… Ну, и завертелось… дознание с расследованием. Так что будь спокоен – тебя никто не видел!