Валерий Большаков – Спасти СССР. Легализация (6-я книга) (страница 12)
Валентин Сергеевич облизал губы. Задача перед вертолетчиками стояла почти невыполнимая – в течение каких-то трех минут опустить массивный купол – и накрыть им реактор!
Федя снимет с высоты, Коля – с земли… Если умело смонтировать, выйдут шикарные кадры! Зорин улыбнулся, заметив, как солнце, выглянувшее из кисеи облаков, огладило лучами борт «Ми-6», засвечивая красную звезду.
«Красные звезды в небе Америки»! – осенило его. – Вот как надо назвать фильм! Если хорошенько постараться, выйдет лучшим в цикле!»4
Федор уже снял громадный «Ми-6» в окрестностях Гаррисберга, где тот поливал зараженную почву кукурузной патокой – густой тягучей жидкостью, похожей на свежий, бледно-желтый мёд. Для полива приспособили «гребенку» – трубу с патрубками. И гнали патоку насосами…
Поглядывая на вертолетчиков, Валентин Сергеевич вспомнил самое первое интервью, взятое в этой эпичной загранкомандировке. Свой бесхитростный рассказ излагал Зеб Уиткоф, пилотировавший здоровенный двухвинтовой «Чинук» чуть ли не в первый день катастрофы.
«Мы облетали «Три-Майл-Айленд», – глухо и вяло повествовал Зебони. – Сначала с подветренной стороны, на высоте примерно сто пятьдесят футов. Радиационный фон был в пределах нормы. Снизились до ста футов, потом до пятидесяти – результат тот же. Мы развернулись курсом на станцию, набрали высоту… Из реактора поднимался белёсый дым, местами почти прозрачный, кое-где плотный, почти как тучи. Шлейф тянулся на юго-запад… И вот он прямо над нами… перед нами… мы влетаем в этот ядерный след! Я по привычке глянул на приборы. Скорость – сто двадцать миль в час, высота – двести футов, крен – десять градусов… Вокруг – туман будто, на остеклении кабины набухали крупные капли, они растекались по стеклу, оставляя соляной след. И тут наш борттехник как заорет: «Командир! Дозиметр зашкалил на последнем диапазоне! Полторы тыщи рентген!» На другой день весь мой экипаж стал сонлив, мы чувствовали горечь во рту и какую-то постоянную тревогу – это нас, смертников, начала пожирать лучевая болезнь…»
– Зависли! – крикнул старлей Христич. – Выставляют!
Развороченный блок АЭС приблизился настолько, что Валентин Сергеевич замечал даже размашистые метки на многотонном колпаке, свисавшем из-под брюха Ми-шестого. И вот сводчатую крышку плавно повело вниз… Еще ниже… Еще…
Трос подвески ослаб – и расцепился.
– Ура! – выдохнул Юнгкинд, и сосредоточился, поглядывая на командира. – Теперь мы.
– Выхожу на боевой курс, – как будто самому себе скомандовал капитан Воробьев. – Высота двести метров.
…Воздух трепетал под лопастями нескольких десятков винтокрылых машин, выстроенных в боевой порядок «поток одиночных вертолетов». Перерыв окончен, «карусель» раскручивается заново…
«Ми-8» утишил свой полет до сотни километров в час.
– Приготовиться к сбросу!
Скорость упала ниже семидесяти… «Вертушка» приближалась к «кратеру»…
– До объекта сто метров… Пятьдесят… Сброс!
Машину тряхнуло, а груз ПВА ухнул на развалины аварийного блока.
– Груз сброшен!
«Ми-8» разгонялся, слегка кренясь, а позади – и впрямь, как лошадка на карусели! – подлетал «Ми-24». У него под днищем висела пара грузов.
– «Крокодил», он и есть «крокодил»! – недовольно заворчал Христич. – К нашей «птичке» только один парашют присобачишь…
– Не понимаю! – Зорин беспомощно затряс головой. – А как это – на парашютах?
– Ну, как… – заважничал Лёня. – Засыпаем в пакеты песок, суем свинцовые болванки, и еще песку, и еще свинца… Потом отрезаем у парашюта ранец и одну стропу, расстилаем его, и складываем туда эти тяжелейшие, по сто кэгэ, пакеты с песком и свинцом. А чтобы весь этот гигантский «мешок» не болтался в полете, обвязываем его той самой стропой. Подлетают очередные от реактора, садятся… Кто-нибудь из аэродромной команды подлезает под брюхо «Мишки», передает борттехнику в люк связанный «конец» парашюта с грузом, а тот его крепит за ДП-63… Ну, это такой замок внешней подвески. И всё! Взлет на реактор!
– Это ж сколько вы всего напридумывали! – подивился Валентин Сергеевич.
– Не-не-не! – со смехом парировал Лёня, качая головой. – Нам чужой славы не надо! У нас приказ: действовать строго по секретным инструкциям! А уж кто их там составлял, тайна великая есть…
– Солнце хорошее, не яркое, – сощурившись, глянул из-под руки Песков. – Фото выйдут на загляденье…
– А я еще не видал других ваших снимков, – смешливо фыркнул Зорин, – таких, чтобы не заглядеться!
– Да ладно… – скромно улыбнулся Василий Михайлович. – А задний план всё-таки тревожный…
Он сжал губы. Градирни и энергоблоки «Трехмильного острова» виднелись хорошо и четко. Выше, как мухи над вареньем, плавно вились вертолеты. Порой проплывали хищные «Ми-24» или грузноватые «Ми-6». Эти больше напоминали злых ос и добродушных мохнатых шмелей.
– Валентин Сергеевич! – воззвал Федор. – Пора!
– Начинаем, Федя, начинаем! – засуетился Зорин. – Коля!
– Я готов! – отозвался второй оператор, проверяя, не шатается ли трехногий штатив.
– Тишина! Начали!
Хитрый лиловый глаз Фединой камеры сфокусировался на Валентине Сергеевиче. Журналист узнавался по лицу, по строгим «профессорским» очкам, по небрежно причесанным волосам, склонным виться, но «камок» придавал ему выражение суровой сосредоточенности.
– Мы находимся совсем рядом с АЭС «Три-Майл-Айленд», – повел Зорин свой рассказ. – Здесь все еще опасно, но благодаря слаженной и, не побоюсь этого слова, героической работе ребят-ликвидаторов нынешнее место съемки не грозит нам губительными последствиями. Посмотрите, – он сделал широкий жест, – вокруг ни травинки. Весь верхний слой почвы, на который оседала радиоактивная пыль, снят бульдозерами и вывезен в специальные хранилища-могильники. А вон там, на самой станции, готовятся возводить так называемый «Объект «Укрытие». Между собой строители прозвали его «саркофагом», и летчики, водители, механизаторы подхватили это мрачное словечко. Мрачное, но обещающее навечно захоронить смертельно опасные развалины. Впрочем, не стоит бояться мирного атома! Многое в нашей обыденной жизни скрывает потенциальную опасность. Будете небрежно относиться к газовой плите – и в вашей квартире… да всё равно, что мощная бомба появится! А ведь устранить угрозу легко – нужно всего лишь следовать несложным и понятным правилам. Любая халатность может закончиться аварией – и унести человеческие жизни. Наше руководство сделало правильные выводы, учась на чужих ошибках, и сейчас наводит окончательный порядок на советских АЭС. Надо сказать, что и администрация Картера устраняет свои недочеты, а на все наши запросы реагирует оперативно и в полном объеме. Забавным было отношение к ликвидаторам обычных американцев. В первые дни – опасливое и недоверчивое, ведь газеты уверяли, что в Пенсильванию нагрянули русские шпионы. Но что же это за шпионы такие, если они от зари до зари тушат ядерный пожар?! И теперь нашим везде рады… – в его голосе зазвучали нотки сдержанного торжества, свойственные Левитану. – На днях полковнику Мезенцеву, подполковнику Шевердину, майору Куликову и капитану Воробьеву вручили награды Американского вертолетного общества имени Уильяма Косслера, а летчик-испытатель Анатолий Грищенко за высочайший профессионализм удостоен почетного знака «Одинокий ястреб»… – помолчав, Зорин оборотился к АЭС. – Впереди еще месяцы работы, но результаты радуют. По данным со спутников, четырнадцатого апреля радиоактивный шлейф из разрушенного реактора практически исчез. К утру шестнадцатого апреля удалось погасить высокотемпературный пожар в активной зоне. К двадцать второму числу выбросы из реактора уменьшились в несколько сотен раз… – он улыбнулся. – Вот так и трудятся «русские шпионы» в глубоком тылу «вероятного противника»…
Мне было, наверное, годика четыре, когда я впервые попал в этот старинный дом – на папиных плечах, крепко сжимая веревочку воздушного шарика. Тогда тут висела вывеска «Золотой колосок»…
И с той самой поры мне в подкорку въелся здешний сдобный дух.
Пышки! Кто их не едал, тот не знает, каков Ленинград на вкус.
Я вошел, словно окунулся в детство – в парной аромат кофия, мешаясь с которым витал бесподобный маслянистый запах горячих «пончиков», присыпанных сахарной пудрой. Даже аппарат, без устали жаривший пышные колечки, стоял всё тот же – в добротном, стимпанковском стиле пятидесятых.
Румяная продавщица в высоком марлевом колпаке живо налила мне «ведерного» кофе со сгущенкой из блестящего бака.
А теперь аккуратно ухватываем пышку (лучше вот этой вот нарезанной бумажкой – салфетка прилипнет!) – и пусть весь мир подождет…
…Четверть часа спустя, вкусив от щедрот общепитовского рая, довольная душа обрела покой. А тут и Пухначёва явилась, ведомая гордым Резником.
– Кушаете, товарищ командир? – блеснула зубками Марина.
– Трапезничаем, – в моем голосе сквозил мурлыкающий тон.
– Штуки четыре уже слопал! – ревниво пригвоздил меня Сёма, уличая во грехе чревоугодия.
– Три всего! – возмутился я гнусным наветом. – Четвертая не влезет, проверено.
Девушка захихикала, и послала Резника за угощением.
– Принесла? – деловито спросил я, тщательно утирая пальцы платочком.
– Ага! – щелкнув замочком сумочки, Пухначёва достала сложенные вдвое листки, ровненько вырванные из тетрадки. – Двенадцать человек из девятых и восьмых классов, двое – из десятого.