Валерий Большаков – Смотрящие (страница 32)
Отсутствие технологического страха: они не боятся собственных технологий (как люди могут бояться ИИ или генной инженерии), потому что полностью понимают их границы и внутреннюю логику. Технология для них — не «магия», а воплощённый закон природы.
Медленный, но необратимый прогресс: у них не бывает «технологических пузырей» или «зим», когда инвестиции в непонятную область резко прекращаются. Раз развитие началось, оно будет доведено до логического завершения, ибо следующая ступень вытекает из предыдущей.
Слабые стороны и риски:
Медлительность: они могут на столетия отставать в областях, где человеческий метод «тыка» даёт быстрый прорыв (например, ранняя фармакология, где лекарства находили перебором).
Слепые зоны: их наука может не замечать явлений, которые не вписываются в текущую парадигму. Потребуется революция в фундаментальной модели, чтобы признать их. Человеческий эмпиризм здесь гибче: «Эффект есть — будем разбираться, почему, а пока используем».
Отсутствие счастливых случайностей: многие величайшие открытия человечества, как радиоактивность, пенициллин, рентгеновские лучи, да и само Сопределье, были сделаны случайно. У рептилоидов такие случайности были бы отброшены, как «артефакт» или «непонятный шум», пока для них не построили бы теорию. Они теряют рывки, даваемые удачей.
Кризис сложности: на определённом этапе (например, на уровне хронодинамики или теории многофазной Вселенной) полное онтологическое понимание может стать недостижимым даже для них. Это станет глубоким философским и цивилизационным шоком — столкновением с принципиальной границей их познания.
Медлительность: они могут на столетия отставать в областях, где человеческий метод «тыка» даёт быстрый прорыв (например, ранняя фармакология, где лекарства находили перебором).
Слепые зоны: их наука может не замечать явлений, которые не вписываются в текущую парадигму. Потребуется революция в фундаментальной модели, чтобы признать их. Человеческий эмпиризм здесь гибче: «Эффект есть — будем разбираться, почему, а пока используем».
Отсутствие счастливых случайностей: многие величайшие открытия человечества, как радиоактивность, пенициллин, рентгеновские лучи, да и само Сопределье, были сделаны случайно. У рептилоидов такие случайности были бы отброшены, как «артефакт» или «непонятный шум», пока для них не построили бы теорию. Они теряют рывки, даваемые удачей.
Кризис сложности: на определённом этапе (например, на уровне хронодинамики или теории многофазной Вселенной) полное онтологическое понимание может стать недостижимым даже для них. Это станет глубоким философским и цивилизационным шоком — столкновением с принципиальной границей их познания.
Столкновение парадигм с человечеством
При контакте цивилизаций это различие стало бы источником колоссального взаимного непонимания.
Рептилоиды смотрели бы на человеческие технологии как на опасные детские игрушки, собранные методом шаманских заклинаний. Наш принцип «работает — и ладно» вызвал бы у них глубокое отвращение и тревогу. Они сочли бы нас безответственными варварами, играющими с огнём, которого не понимают.
Люди видели бы в технологиях рептилоидов негибкие, застывшие, сверхконсервативные артефакты. Наша способность к быстрому хакингу, адаптации и нецелевому использованию техники казалась бы им не признаком гениальности, а проявлением хаоса.
Вопрос обмена: рептилоиды очень неохотно стали бы делиться своими технологиями с человечеством, ибо мы, с их точки зрения, не обладаем онтологическим пониманием их безопасного использования. Нет, это не было бы запретом, но они всё равно двадцать раз подумали бы, прежде чем дать добро на такой трансфер. А наши попытки, очень часто удачные, скопировать их устройства методом реверс-инжиниринга они восприняли бы как высшую форму техно-варварства. И это несмотря на то, что в итоге «скопированные» устройства выходили лучше, чем их оригиналы!
Итог: Цивилизация рептилоидов воплощала бы идеал Разума как Зеркала Вселенной, стремящегося к полному, непротиворечивому отражению законов мироздания прежде любого действия. Человеческая цивилизация — это Разум как Инструмент, который сначала действует, познаёт мир через изменение его, и лишь потом, часто постфактум, пытается понять,
И именно непредсказуемость, порождаемая нашим «эмпирическим» методом, могла бы стать как нашей главной «слабостью» в их глазах, так и нашим главным преимуществом, позволяющим сделать прыжок в неизвестное, на которое они никогда не отважатся.
Конец документа 9
[1] Полу-ящер, полу-обезьяна.
Глава 10
На линии огня
Мой плавучий скафандр нёс меня по течению, как детский надувной круг. Его плавно разворачивало на глубоких местах, покачивало в мелких, заиленных протоках, тёрло со скрипом о зеленые ворсистые пузыри, что держались за дно гибкими стеблями, похожими на минрепы.
И вот каньон стал сужаться, сужаться…
Пока вдали не показался «мост» — перемычка из металлопласта, уцелевшая со времён толчка, сотворившего разлом. Именно по этому толстому и широкому пролёту мы перебирались от места посадки к Городу Смотрящих.
Резво загребая руками, я подался к левому берегу. «Сдул» спецкостюм и ухватился за плети какой-то вьющейся растительности — полное впечатление, что на склон небрежно выбросили мотки лохматого каната цвета увядшей травы.
Вскарабкавшись наверх, заметил миганье зеленого индикатора на внутренней панели шлема, и быстренько включил рацию.
«Надо же, работает…»
— Пашка, ты где? Алё?
Через пяток секунд наушники отозвались удивленным:
— Не понял… Миха? А ты как со мною связался? Скафандры же не берут радио с корабля!
— С какого, на хрен, корабля? — выдал я в запале. — Здесь я, у «моста» стою!
— Чего-чего? — начал сердиться Почтарь. — Ты же на «Аврору» улетел!
— Кто тебе это сказал?
— Вуди!
— А теперь слушай меня! — жестко заговорил я. — Этот гад усыпил меня и завез километров за тридцать, привязал к дереву и оставил на прокорм здешним заврикам! Мы с ним мило поболтали. Его зовут не Вуди Сандерс, а Энтони Сполдинг, он агент английской разведки и хочет угнать «Аврору»! Где «Эос»?
— На месте… — выдавил командир корабля, тут же яростно выматерился, и рявкнул: — Ты что несёшь⁈ Пьян, что ли?
Щелчком пальца я выключил рацию, роняя в пустоту:
— Да иди ты…
И решительно зашагал к месту посадки.
Было бы глупо обижаться на Паху, тем более что он не из наивных людей. Почтарь сам, в свое время, вычислил цэрэушника на лунной базе. А теперь что? Постарел, что ли?
Да нет… Просто, наверное, не сразу сложил дважды два. Хотя что ему складывать? Никаких загадок не наблюдалось, не случалось никаких ЧП… Да у меня, у самого давным-давно прошла всякая паранойя, а шпионаж перестал маячить тайной угрозой.
Раньше — да, всякое бывало. Однако теперь — тишь, гладь и божья благодать. Не брызни мне Вуди в лицо той маслянистой гадостью, так бы и скакал по иной планете, обалдевая от энтузиазма.
Да все люди такие, не умеют подозревать ближнего на пустом месте… Пока по морде от него не получат.
Я прислушался к далекому жужжанию, и обернулся. Меня догонял груженый ровер. Поравнявшись со мной, вездеход остановился.
Мне казалось почему-то, что за рулем устроился Паха, однако я сразу углядел красно-желто-черный шеврон на рукаве скафандра.
Клосс. Тоже «темная лошадка». А если он работает с Энтони в паре?
— Садись, — спокойно сказал Гельмут, — подвезу.
Он правильно понял мое замешательство, но даже не улыбнулся в ответ на опаску.
— Слышал твой разговор с командиром, — прояснил он положение с немецкой обстоятельностью. — Я был и остаюсь сотрудником Штази. Поехали… Михаель Шлак! Детали — по дороге.
Облегченно выдохнув, я залез на сиденье рядом с водительским, и ровер тут же набрал скорость.
— Мы начали следить за Вудро лишь в последнюю неделю, — неторопливо излагал Клосс, — но операция прикрытия, которую затеяла МИ-6, оказалась поистине идеальной, не подкопаешься. У нас были подозрения, да, но ни одного реального доказательства, лишь пара косвенных улик. Ну-у… Да, мое руководство не поставило в известность КГБ, что небесспорно, но объяснимо — никто не любит признаваться в недостатке профессионализма. С другой стороны, я даже рад, получив задание. Когда бы еще удалось погулять по пыльным тропинками далеких планет!
— Повезло! — фыркнул я.
Ровер объехал рощу каркасников, и остановился, не доезжая метров сто до посадочного модуля. Спрыгнув, я спросил отрывисто:
— Кто сейчас на борту «Авроры», кроме Сполдинга?
— Бельский, Шарли и Рута, — перечислил Клосс.
— Рута — офицер спецназа, хоть и в отставке.
— Кру-уто… — уважительно затянул Гельмут.
— Но не круче сорок пятого калибра!
Я первым вскарабкался в кессон «Эос» — мы даже не упоминали о старте, о полете. Всё и так было предельно ясно.
— Занимайте места согласно купленным билетам… — прокряхтел я, восседая один на весь обитаемый отсек, а Клосс протиснулся в пилотскую кабину.
— Внимание! — толкнулось в динамике интеркома. — Приготовиться!
Я сидел, тихо мечтая всего о двух вещах — снять этот чертов скаф и завалиться спать. Увы, оба моих сокровенных желания были невыполнимы. Совершенно…