Валерий Большаков – Смотрящие (страница 28)
— Юлий Борисович… — произнёс он.
— Да?
— А если когда-нибудь… — Гарин запнулся. — Где-нибудь… появится мир, где нет этих ограничений…
Харитон посмотрел на него долго и внимательно.
— Тогда я надеюсь, что этот мир достанется не подлецам. — И, уже почти шёпотом, добавил: — Михаил, если вы когда-нибудь построите КВС… то пусть это будет мир, который
— Спасибо, Юлий Борисович.
— Идите, Михаил, — сказал Харитон, снова глядя в окно. — Идите. Здесь вам скоро станет тесно…
Щёлкнул дверной замок.
Академик ещё долго стоял у окна неподвижно, глядя на сосны и забор с колючкой за окном. Всё было на своих местах. Слишком на своих.
Он вернулся к столу, сел, машинально выровнял папки. Потом взял в руки лист с расчётами Гарина — тот самый, с импульсной схемой и подчёркнутым словом
— Слишком рано, — пробормотал Харитон. — И слишком точно.
Он знал этот тип людей. Узнавал безошибочно.
Такая же память, как у него самого. То же умение держать в голове целую систему, а не формулы по отдельности. Та же привычка
И — что важней всего — отсутствие внутреннего тормоза на уровне «так не принято».
Юлий Борисович потянулся к телефону.
Секунду колебался, отлично понимая, что совершает вмешательство в чужую судьбу. Перевод с одной траектории на другую, где вероятность немыслимого — не ноль…
И набрал знакомый номер по памяти.
— Орехов? Соедините с профессором Иваненко… Да, лично.
В телефоне что-то щёлкнуло, зашуршало.
— Дим Димыч? — заговорил академик, и голос его вдруг стал удивительно живым. — Это Харитон. Да-да, тот самый. Из «города, которого нет»!
Короткая пауза — Иваненко усмехнулся на том конце провода.
— Нет, не по поводу разногласий в вопросах структуры Вселенной, — резво продолжил Харитон. — И не спорить. Напротив. Я, кажется, нашёл того, кто вам нужен!
Он поднял лист с формулами, словно собеседник мог его видеть.
— Молодой. Очень. Память феноменальная. Пространственное воображение — редчайшее. И, что важно… — Харитон чуть понизил голос. — Он задаёт
И снова в трубке заскреблась пауза.
— Нет, он не сумасшедший, — суховато сказал академик. — Хуже. Он правдоподобен.
Юлий Борисович встал, заходил от стола к окну и обратно.
— Да, именно в том смысле, о котором вы подумали… Д-процессы. Многофазность. Взаимодействие уровней. Похоже, он интуитивно чувствует, что пространство не обязано быть однофазным…
Харитон оперся об оконную раму.
— Я не утверждаю, что он
Тишина на том конце провода затянулась.
— Я ручаюсь за него, Дим Димыч, — сказал старый ученый наконец. — За масштаб. Не за характер. Что? Да. Именно сейчас. Бери, пока его не забрали другие!
Он положил трубку медленно, словно завершал не разговор, а шахматную партию.
Вернулся к столу, сел. И вдруг поймал себя на странной, почти неприличной мысли:
«А если он действительно найдёт выход? Не здесь, а где-то ещё?»
Харитон закрыл глаза. Он слишком хорошо знал цену таким «если».
— В другом мире… — тихо сказал академик пустоте. — М-да… Если можно зажечь Солнце, то всегда найдётся тот, кто захочет сделать это первым.
Юлий Харитон не верил в чудеса. Но был знаком с теорией Хью Эверетта о поливариантности Вселенной, причём ещё вчера относился к его идеям скептически.
А теперь вдруг пришёл к выводу, что в этом что-то есть.
И впервые за долгие годы позволил себе чувство, которое обычно считал недостойным академика. Он тихо завидовал этому юноше…'
Конец документа 8
Глава 9
Лицензия на убийство
Широко шагая, переваливаясь как великанский гусь, завр одолел поляну, направляясь прямо ко мне. Я обмер.
Сердце колотилось о ребра, будто рвалось из грудной клетки, а душу заполняла свирепая тоска — та самая, смертная. Чудище качало своей головищей, и в полуоткрытой пасти блестели острые конусы зубов. Если сразу откусит голову…
Больно будет, но совсем недолго. Ам! И нету меня…
Не. Хо. Чу!
Мелко содрогаясь, я смотрел прямо в глаза ящеру — зрачки вовсе не вертикальные щёлки, а «нормальные» черные кругляши, плавающие в желтой слизи с красными прожилками. Я с трудом сглотнул, гоняя в голове рваные мысли: прокусит ли чудо-юдо кирасу скафандра или просто сомнет ее клыкастыми челюстями?
Страхолюдина, шумно вдыхая, обнюхала меня.
— Хоро-ошая скотинка, хоро-ошая… — хрипло выдавил я. — Валила б ты отсюда!
«Скотинка» издала глухой нутряной звук, похожий на отдаленный грохот камнедробилки, обиженно развернулась — и покинула поляну.
Я обвис на веревках, часто дыша, измочаленный и обессиленный, словно только что совершил марш-бросок с полной выкладкой.
«Живой… — мелькнуло в голове. — Ничего, это временно…»
Дерево за моей спиной ощутимо вздрогнуло — медленно, с тихим скрипом и шорохом, вытянуло из почвы кривые корненоги и заковыляло прочь, шатаясь и трясясь. Я скосил глаза вниз, различая сучковатые корни, гребущие рыхлую землю, и дупло в оплывинах коры. Вдруг из дупла полезли шустрые, деловитые многоножки — щелкая клешнями, они принялись рвать скафандр, но быстро передумали. Забегали кругами и скрылись из глаз.
А на счет «четыре» перегрызенные веревки ослабли, и я неловко упал на колени, придавливая «надувную» траву.
— Спасибо! — выдохнул, провожая глазами юрких симбионтов, пропадавших в дупле. Избавили родное дерево от лишнего груза? Можно отдыхать…
— Всё будет хорошо… — прокряхтел я, отползая на карачках,уступая путь дереву. — И даже лучше…
Сполдинга переполняла злая радость. Даже не от того, что отомстил давнему врагу.
Энтони не был прирожденным шпионом, и необходимость притворяться кем-то, держать покер-фейс, бесила его. И вот, он раскрыл свои карты! Может, и не флеш-рояль, но козырей у него предостаточно.
Впрочем, идея скормить Гарина местному динозавру до сих пор грела, вызывая приятные внутренние жимы. Ухмыляясь, Сполдинг выехал из леса. Сбоку разрастался молодой каркасник, вытягивая подрагивавший сук с фестонами воздушных корней.
Энтони неуклюже склонился, пригибаясь под суком, но тот и сам приподнялся чуток, как ленивый шлагбаум, а белёсые корни скрутились боязливо, стоило им коснуться гермошлема. Будто занавес поднялся — и открылся простор, необъятная серая плоскость, лишь поблизости вспушенная «островками» наносов, поросшими молодым леском.
Ровер выехал на гладкое поле древнего космодрома, нога в «космическом сапоге» мягко выжала педаль. Гибкие гусеницы шаркнули — и понесли вездеход с удвоенной скоростью.