Валерий Большаков – Смотрящие (страница 26)
— М-да… — смущенно вытолкнул командир.
— Это были не люди, — вывела Светлана, разглядывая фото на экранчике.
— Ясно даже и ежу! — высказался Павел с легкой агрессией. — Мы тут первые!
— … Рёбра круглые, и больше их, — проговаривала бортврачиня, не слушая, — и лопатки просто огромные! Череп какой-то вытянутый…
Заглянув через плечо, я внес свой вклад в развитие ксенологии:
— … И еще у них по шесть пальцев!
— О! А точно! Я и не заметила сразу…
Почтарь в это время пытался открыть «ледяную» дверь.
— Ни туда… — пропыхтел он. — И не сюда…
— Павел… — несмело начал Вудро. — Может, вернуться позже, и с пластидом? Думаю, тут хватит двух зарядов…
— Не надо тут ничего взрывать, — спокойно заговорила Талия. Огладив стену ладонью, она указала на квадратный проем, замерцавший синим светом. — Видите? Спорим, что это замочная скважина?
— А ключ? — нахмурился Сандерс.
— А вот! — жестом фокусника Алон достала из подсумка тот самый «кубик» с Плутона, похожий на трехмерный Кью-Ар код. «Ключ» улавливал малейший свет, и сам отражал голубое сияние.
Таля бережно вставила его в «замок», и кубик не просто вписался, он как будто сам вошел в отверстие.
— Ох… Осторожно! — каркнул Павел.
Массивная, в метр толщиной дверь дрогнула и с тихим гулом укатилась в стену.
— Оу… — выдохнул Вудро. — Грейт!
— Уэлкам, Вуди! — засмеялась Талия, перешагивая порог внеземного города.
На нижнем горизонте было темновато — наклонные стены и высоченные потолки светились лишь местами, излучая холодноватое голубое сияние. Но всё видно, как вечером, когда солнце садится — и аркаду, и пандусы, и атриумы, и анфилады зал.
— Здесь работы — на долгие годы, — говорил я негромко. — Бродим, как дикари в Эрмитаже, не понимая толком, что мы видим, и зачем оно было создано…
— И как, — поддакнула Талия, слабо улыбнувшись, — и где! Я не верю, что это построили Смотрящие. Технологическая цивилизация не способна существовать миллионы лет, да и биологическая тоже. Как бы медленно не прогрессировали рептилоиды, они всё равно придут к финалу, общему для любых разумных — всеведению и всемогуществу. Вроде бы, благая цель, да? Но стоит её достичь, и пропадает всякий стимул к развитию!
— Согласен, — вздохнул я, и усмехнулся. — Помните стихи Уитмена?
— А куда? — вздохнула Талия. — Прекрасные стихи, духоподъемные, но ведь правда — куда двигаться, если запреты пали, как и барьеры, а пределы давно освоены? Ну, можно тысячу-другую лет заниматься повторением пройденного — сотворять миры, синхронизировать асинхронные пространства… Но зачем? Рептилоид или гуманоид, достигнув уровня теоида или… не знаю… монокосма, бессмертного и всемогущего… для чего ему заниматься тем, что не имеет смысла и значения? Ни для него лично, ни для всего вида? А если нет движения, нет развития… Тогда постепенная, но неумолимая деградация! Возможно, всё и не кончится гибелью или вымиранием. Допустим, цивилизация замкнется… Или будет прозябать тысячи лет в состоянии квазизамкнутости… Итог все равно один, и он печален.
— Не грусти, Таля, — улыбнулся я. — Нам до всемогущества еще ой, как далеко!
— Это успокаивает! — смущенно рассмеялась моя спутница.
Мы прошли по кольцевому коридору метров сто и поднялись по пандусу к полуденному свету. После весьма умеренной яркости подземных этажей хотелось выставить ладонь козырьком.
Под куполом хлопотала одна Светлана. Почтарь, на пару с Юлей, обследовал нижний, минус первый горизонт — надо было найти подходящее место для постоянной станции, одновременно светлое, удобное и безопасное.
А Сосницкая носилась по дорожкам-аллеям, отыскивая семена в иссохших плодах. Когда-то здесь, под куполом, зеленел парк или сад… Впрочем, он мог и голубеть, или отливать всеми оттенками оранжевого. Понять это было трудно — сейчас от деревьев остались трухлявые пни и сухостой.
— Им не больше двух-трех тысяч лет! — разнесся возбужденный Светин голос. — А вдруг семена еще живы? Ну, хоть одно?
— Пойду, помогу, — улыбнулась Таля. — А то и вправду найдет — и вся слава ей одной достанется!
Помахав девчонкам (ну, оттого что им за шестьдесят, они мальчишками точно не стали), я направился к выходу — голова пухла от впечатлений. Да и Вуди должен был подъехать, а я ровер еще в глаза не видел…
Тут в наушниках зашуршало, и Сандерс проговорил, чаще сбиваясь на акцент:
— Михаил, пособи с… этим… с вездеходом!
— Иду! — обронил я, улыбаясь.
Волнуется Вуди… Боится, что хвалёная штатовская «текник» подведет…
Американца я обнаружил за городскими воротами — Вудро ходил вокруг решетчатой платформы на четырех автономных гусеничных шасси. Спереди руль и два жестких сиденья, сверху — дуга безопасности, сзади — багажник.
Вообще-то, мы давно такие делаем для лунной базы, хоть и зовем на английский манер — краулерами. Ну, да ладно, пущай погордится…
— Мощь и комфорт! — сказал я с чувством, называя характеристики, коими ровер не обладал по определению.
— А то! — заулыбался Вуди. — Слушай, глянь… вот здесь. Нет, собрать-то я собрал, но… Или мне это кажется, или тут лишняя деталь…
— Где? — склонился я к аккумуляторам.
— А вот!
Я пригляделся… И в это мгновение Сандерс в два щелчка сдернул с меня гермошлем. Ошеломленный, я ощутил наплыв свежего воздуха и целого букета странных, удивительных запахов.
Секундная стрелка еще не успела отмахнуть своё «тик-так», а Вудро сунул мне под нос крошечный баллончик и прыснул какой-то маслянистой гадостью.
Мои мысли моментально увязли в ней. Я то ли упал, то ли остался лежать — в щеку давил перфорированный лист металла, прикрывший батареи. Мелькнуло напряженное лицо — Вудро скалился в улыбке злобного торжества.
Меня перевалили на решетку багажника, а вскоре зажужжали электромоторы, разгоняя ровер. Но этого я уже не видел, меня поглотила тьма.
Я очнулся от того, что меня роняли, валяли по-всякому, сажали, ставили, гнули… Несколько глубоких вдохов малость прочистили сознание, и мои веки поднялись, хоть и с усилием, как у Вия.
Вудро находился рядом — сидел на коротком капоте ровера, и ухмылялся сквозь стекло шлема. А я стоял, привязанный к дереву, и дышал свежим воздухом.
— С-сука! — выплюнул я. — На кого работаешь?
— Тайная служба его величества, — с удовольствием ответил Сандерс. — Знаешь, как поступает злодей в боевике, оставшись наедине с беспомощной жертвой? Правильно! Рассказывает, почему вы все — лохи! Штамп? Да! Но только теперь я понял, до чего ж он приятен… Позвольте представиться: Энтони Сполдинг, герцог Графтон!
— Ну, надо же… — хмыкнул я. — Какие нынче суки знатные пошли… И кто ж в Букингемском серпентарии согрешил… за девять месяцев до твоего рождения?
— Мой отец — Чарльз Виндзор! — сказал мой враг с придыханием.
Я слышал его речь по внешней акустике, звук шел с жестяными обертонами, но надменность Сполдинга не потому выглядела дикой и жалкой. Мы с ним оба из экипажа первого в мире звездолета… Мы высадились на иную планету… Для чего⁈ Чтобы путаться в пошлой средневековой паутине?
— Ах, какая преданность! — глумливо ухмыльнулся я. — Воистину холопская. Правильно товарищ Ленин говаривал: кто гордится собственным рабством, тот истинный хам и быдло!
Сэр Энтони соскочил с ровера и шагнул ко мне. Лицо его исказилось, а в глазах тлела старая, неутоленная ненависть.
— Это ты убил моего отца, русская свинья! — выговорил он вздрагивавшим голосом. — Ты заказал ликвидацию династии Виндзоров этому ублюдку Татаревичу!
— Брехня! — презрительно сморщился я. — Никого я не заказывал! Но я действительно сожалею, что он погиб… Я имею в виду Татаревича.
Нехорошая улыбочка зазмеилась по тонким губам англичанина.
— Типичный русский варвар, — выцедил он. — Корчит из себя героя перед смертью!
Его светлость герцог Графтон вскинул «Калашников» одной рукой, целясь мне в лоб.
— Софт у милой Шарлотты я уже скачал… — медленно выговорил он, опуская ствол. — Но чего мелочиться, верно? Твои tovarishchi, я уверен, не откажутся ударно поработать — натащат артефактов в обмен на жизнь. А я доставлю его величеству и звездолёт, и груз!