Валерий Большаков – Смотрящие (страница 22)
— Счастлив, — фыркнул я, и крутанул кресло, разворачиваясь к Бирскому. — А что нам доложит товарищ звездочёт?
— Ну-у… — важно завёл тот, изображая скромность. — Астроном я, так сказать, в нагрузку, на полставки… К-хм… — его голос окреп. — Пока удалось разглядеть три планеты и два астероидных пояса. Астероиды обычные, от метровых глыб до… Ну, примерно по три-четыре километра горушки. Хондриты, в основном. Во внешнем поясе — планетеземали. Ну, тут еще наблюдать и наблюдать… Третья планета, размером с Марс, холодная и совершенно безжизненная. Судя по альбедо, покрыта снегом, наполовину водяным, наполовину углекислотным. А вот первая, ближайшая к звезде, наоборот, кипит! «Горячий юпитер»! Период обращения… Точно не скажу, примерно трое-четверо суток. И синхронизация, как у Пандоры. С дневной стороны нагревается до тысячи восьмисот градусов, вода разлагается от жара, а на ночной водород заново соединяется с кислородом — и карусель продолжается… — Он удручённо покачал головой. — Короче, не в том месте оказался газовый гигант! Притяжение есть, а толку нет — «горячий юпитер» не в силах удерживать не только атмосферу, но даже нижние слои. Планета, бедная, «запарилась» — она как бы распухла, вся окуталась колоссальным облаком газов и пыли. Солнечный ветер уносит из раздутой атмосферы все легкие элементы, от гелия до кремния… хотя силикатов в коре достаточно, вытопить их трудно. Всё равно, за миллиарды лет останутся лишь железо с никелем — и будет на месте гиганта крутиться «железная планета», она же хтоническая!
— Я его сейчас прибью, — ласково прошипела Рута. — Юля, можно?
— Разрешаю, — выдавила Браилова, мило краснея, и сказала с укором: — Шур, ну, мы же не на первую планету летим, и не на третью!
— Всё, всё! — заюлил Бирский. — Это я так… подводил к главной мысли. К-хм… Значит, Элена. На этой планете действительно можно жить! Тепло-о… Кислорода больше двадцати трех процентов, к азоту в атмосфере примешана серьезная доля аргона и ксенона, а вот углекислого газа, которого так боятся бестолковые экологи, на Элене в шесть раз больше, чем на Земле — порядка двадцать сотых процента. Отчего эленианская флора прёт из грунта, как бешеная! Зелёная, причем! Ага… Ну-у… Не всё разглядишь, конечно. Только самое большое, заметное… У Элены два спутника, оба меньше земной Луны, но, когда их гравитация складывается, приливы случаются… м-м… высокие… — Шурик постоянно соскальзывал с верхов астрономии в низы планетологии. — На Элене всего один сверхматерик, но регистрируются многочисленные вулканические явления, так что тектоника там жива. Почти точно посередине континента, вдоль экватора, формируется гигантский разлом, продолженный узким проливом, глубоко вдающимся в сушу. — Он оживился. — Ну, это мы и на Земле «проходили», так сказать. У нас каждые полмиллиарда лет материки сбиваются в кучу! Через двести-триста миллионов годиков Северная Америка повернётся против часовой стрелки, и Аляска угодит в субтропики. Евразия продолжит вращение по часовой, пока Британия не окажется на Северном полюсе, а в Сибири не начнут расти пальмы. Средиземное море вообще схлопнется, и на его месте вздыбятся новые Гималаи. Э-э… Извините, отвлёкся. К-хм… Мы тут поработали с Талей, наложили координаты базы Смотрящих на грубую карту… В общем, база расположена… ну, как бы сбоку древней платформы, иначе — кратона, стабильного участка континентальной коры архейского возраста с мощностью толщ в сорок-пятьдесят километров. Место находится к югу от горного хребта, близко к западному побережью… Детали будут позже.
— Браво, — спокойно сказал Почтарь. Оттолкнувшись ногой, он совершил полный оборот на своем кресле, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Шарли?
— Расчеты точки выхода идут, — ответила Бельская-Блэквуд, словно извиняясь. — Закончу часика через три… Очень короткий переход, каких-то восемнадцать миллионов километров. Отсюда большой репагулярный разброс.
— Но сегодня мы будем на месте? — командир забавно, по-птичьи, склонил голову к плечу.
— Безусловно! — ослепительно улыбнулась Шарлотта.
Гельмут Клосс, невозмутимый и бесстрастный, сидевший в сторонке, белозубо улыбнулся, глядя прямо мне в глаза, и сказал ясным голосом:
— Alles gut!
Любят человеки словами разбрасываться. Вот, назвали Юпитер с Сатурном гигантами, и довольны. Можно подумать, что Земля для них — карлик! Даже Луна впечатляет, стоит выйти на её орбиту и увидеть иссушенные моря в кольцевых шрамах цирков и кратеров.
Люди слишком мелки и ничтожны для космоса.
Именно с такими уничижительными мыслями я пялился в иллюминатор. До Элены оставалось каких-то триста километров — планета медленно, плавно, величаво проплывала внизу, прячась за редкой вуалью облаков.
Мы шли над океаном размером с Тихий, да как бы не больше. Синий глянцевый простор рябил волнами, переливался бликами, словно глазурованный бок глиняного кувшина.
Тонкая белая кайма прибоя обрамляла три огромных острова и целую россыпь мелких архипелагов, а «издалека долго» накатывал край западного побережья континента, единственного, но охватившего чуть ли не всё полушарие. Крайний север сверхматерика отливал чистейшими снегами, на юге расплывались охряно-красные и светло-желтые пятна песков, сливаясь в великие пустыни, а посерёдке курчавилась зеленая пена лесов, блестели ленты могучих рек, отражались зеркала озер. Как мятая крафтовая бумага, смотрелись высокие горы.
Я приблизил лицо к иллюминатору, словно выглядывая за борт, и ухватил зрением круглящийся край света. Элена удивляла своей раскраской: если Земля голубела, то в здешней атмосфере присутствовал странный розовый оттенок. Светлана уверяла, что химия тут ни при чём — обилие кислорода должно было окрасить эленианские небеса в голубой и лазурный, но колонии микроорганизмов в верхних слоях были иного мнения. Возможно даже, что этот «краснокожий» стратосферный планктон занесли пришельцы… Ну, это Света уже измыслила.
Глянув на бледный серпик ближней луны — битый-перебитый, ноздреватый от кратеров шар мертвой материи поперечником в шестьсот километров — я вздохнул. Мальчишеские восторг и жажда открытий удивительно соседствовали во мне со странной унылостью. Как будто мою душу распирали будущие разочарования.
Нет, тревоги и страхи — это как раз понятно. Мы прилетели на иную планету, явились в чужой мир, куда землян, вроде бы, зазвали, но что нас ждало под здешними гламурными небесами? Какие беды, какие опасности и загадки?
— А-а! — поморщился я, разом списав шутки сознания на возраст.
В ту же секунду включилась громкая связь, и по отсекам разнеслось:
— Слушайте все! Приготовиться к высадке. Объявляется получасовая готовность. На борт посадочного модуля немедленно явиться Михаилу Гарину, Светлане Сосницкой, Талии Алон, Юлии Браиловой и Вудро Сандерсу! — торжественно гремевший голос командира корабля на секундочку стих, и добавил тоном полного удовлетворения: — Пилотирует «Эос» Павел Почтарь.
— Да кто бы сомневался… — пробормотал я, резво выплывая из обсерваторного отсека.
Из каюты напротив как раз вынырнула сияющая Юля, стыдливо обрывая восторженный писк.
— Радуешься? — задал я ненужный вопрос.
— Ага! — воскликнула девушка. — Очень!
«Бери пример!» — сказал я в назидание своей непутёвой душе, и плавно вписался в круглый люк ЦПУ.
— Внимание! Готовность пятнадцать минут!
Я мягко привалился к борту. Раньше мне казалось, что обитаемый отсек «Эос» вполне себе вместителен, вот только не учёл, что высаживаться придётся в скафандрах. Эти полужесткие доспехи ничего не весили на орбите, но там, на поверхности иного мира, они будут давить на плечи и тянуть вниз, как полный набор рыцарских лат.
Рядом пригорюнилась Юля.
— Ты чего? — шепнул я, неуклюже ворочаясь.
— Да так… — вздохнула Браилова. — Маму вспомнила… И папу.
Перчаток на мне не было, и я накрыл Юлины пальцы теплой пятерней.
— Юль, всё в порядке с твоим папой. Сейчас я тебе тайну разболтаю… Ну, да черт с ней, с секретностью! Тебя же приняли в Приорат Ностромо?
— Да, — неловко улыбнулась девушка. — Княгиня посвятила и мама… Хотя… Ну, вот… Я давно так называю ту, которую все зовут Еленой Павловной. А ведь мою настоящую, родную маму звали Инной…
— Инна была очень хорошенькой и очень хорошей, Юль, — серьезно сказал я, — хоть и знакомы мы были недолго. Она и погибла-то потому, что спасала меня! Прикрыла и…
— Мама любила тебя? — тихо спросила Юля, не поворачиваясь лицом.
— Любила… — вздохнул я. — И папу твоего любила… Но без взаимности. И Елену Павловну он не любил.
— Зачем же тогда, вообще, женился? — Браилова страдальчески сморщилась. — Сначала на Инне, потом на Лене?
— Твой отец, Юля, с шестнадцати лет был влюблён в женщину, которая никогда не могла быть его — женщину из другого мира, из другого времени… — выложил я правду. — А в твоей маме и в Лене он видел её образ.
— Наташа? — шепнула девушка. — Ивернева?
Я неловко кивнул.
— Но вот тебя и Дениса папа твой любил. Ну, да, были за ним грехи! Но он, как говорится, понёс наказание. Потерять всё, даже свой мир — это больно.
— А в чём же тайна?
— Он стал другим, Юль… Я, вот, химера. Видела Михаила Петровича, мою гамма-версию?