Валерий Большаков – Сага о реконе (страница 49)
Не все тут боевые машины, переть на которые все равно, что на танк с голыми руками бросаться…
А тут опять копейщик и снова норовит тушку Костину будто на вертел насадить.
Плющ резко уклонился вправо и рубанул сбоку в шею, между кольчугой и краем шлема. Но дренг ему попался натасканный – он вздернул плечо и принял удар на выпуклую, гнутую пластину наплечника.
И тут же отскочил влево, щеря редкие зубы, разворачиваясь и целясь наконечником Плющу в лицо.
Ага, щас…
Топор Хродгейра втесался в дренга, словно колун в чурку. И не стало дренга.
– Близняшкам подсоби! – крикнул Кривой.
– Ага!
На Вагна с Хаддом насели сразу четверо ярящихся, утробно хэкающих при каждом ударе хирдманов.
Вдвоем близняшки уделали самого опасного, в дружине поседелого хольда, а после увидали Эваранди и ощерились весело – силы вроде как сравнялись!
Втроем они прижали людей сэконунга, да так, что тем и вздохнуть некогда было – бейся на пределе или сгинь. Чуть дашь слабину, сразу же удар пропустишь, и будет это последняя слабина в жизни.
Костя разгорячился по-настоящему именно сейчас, когда стоял плечом к плечу с Вагном и Хаддом и чувствовал, что эти обязательно прикроют, поскольку он
А это какое же доверие надо испытывать, чтобы стоять заедино, полагаясь на товарища полностью и всерьез!
Вместе было легче одолевать противника, хотя выкладываться приходилось по-полной, через не хочу и не могу.
Не хочешь? Умри!
Не можешь? Передавай привет красотке Хель!
Ожесточенно орудуя клинком, уделывая своего ворога, помогая близняшкам прикончить их супротивников, Плющ выдохся, пока не полегли все ярившиеся и хэкавшие.
Вагн хлопнул его по плечу и бросился к площади. Костя рванул было туда же, но его затормозил голос Хродгейра:
– Эваранди! На крышу!
Костя понял и с разбегу взобрался на пологий скат длинного дома, поросший травой на манер холма.
– Не провалимся? – спросил он одышливо, протягивая руку Кривому и подтаскивая его повыше.
– Не должны.
С высоты картина открывалась прямо-таки эпическая.
Уже и в помине не было всяких стен, клиньев, городов и прочих построений – битва распалась на дуэли, когда один на один или трое на одного.
Случалось, что и один на двоих.
Крики живых и умерщвляемых полнили воздух, целая толпа мужиков поднимала пыль, а сталь разящая так и мелькала, пуская веселенькие зайчики, которых местные звали солнечными котятами.
Стратегия Хьельда конунга сработала-таки, нынче за Гунульфом уже не было прежнего превосходства в живой силе – от всего его воинства уцелела едва ли половина.
Хьельдов хирд тоже понес потери, но куда меньшие.
И ведь надо помнить о моральном превосходстве – люди конунга сражались за свою землю, за свои семьи, против жадных находников, охочих до чужого добра.
Уложив половину «сборной» Гунульфа, Эйвинда и Торгрима, они деморализовали тех, кто в остатке, отняв у них надежду не то что победить, а хотя бы выжить.
– Вон! – указал Хродгейр в сторону торга. – Вон где наших прижали! Айда!
Не спрашивая Плюща, согласен ли он подсобить прижатым (а о чем речь, ежели надо?), Кривой съехал по травке во двор и почесал задами, по узкому проходу между домами и частоколом, пока не выбрался в район лавок и складов.
Костя бежал следом, испытывая драгоценное чувство товарищества и то превосходство защитника, что придает сил и упорства. Он в глаза не видел валеркину бабу Лену, не знает, где Андотт, да они оба, если честно, не слишком-то и занимают его мысли.
А вот Эльвёр… Девушка где-то там, за его спиной, она надеется на него, на его смекалку и умение противостоять, на его храбрость.
На победу.
И подвести Эльвёр никак нельзя.
Огибая очередную клеть[63], забитую пустыми бочками, Хродгейр вырвался на маленький пятачок между торговыми рядами и с ходу ввязался в драку.
Здесь, в тесноте и обиде, рубились викинги Гунульфа и Хьельда, рубились отчаянно, до последней капли крови.
Воины, среди которых Костя узнал Ракни и Эгиля, наседали на молодых хирдманов Хьельда.
Молодых да ранних – хоть в меньшем числе, они удерживали-таки более опытных противников, превозмогая их навыки удалью и презрением к смерти.
Долго так продолжаться не могло, ибо безумство храбрых вскоре уступит холодной расчетливости, сменившись смертью храбрых.
И тут секира Хродгейра пришлась очень кстати.
Первым умер Эгиль – Кривой с маху рассек ему бок, отрубая заодно и руку с мечом.
Ногой оттолкнув падавшее тело, Хродгейр подхватил левой рукой оброненный клинок и пошел зверствовать дальше, пластая врага в обе руки.
Костя прикрывал ему спину, добавив пару раз контрольные удары, как вдруг оказался лицом к лицу с тем самым белокурым дренгом, которого обезоружил еще в Тролльвике, на виду у Гунульфа сэконунга.
«Белокурая бестия» его тоже узнал, взмахнул старым саксом, желая одним ударом покончить с обидчиком, но Плющ отбил клинок. В это мгновенье он различал малейшие детали, вплоть до пятнышек ржавчины на лезвии скрамасакса и капелек пота на ожесточенном лице противника. Вспомнился последний турнир и дю Барнстокр… Как он тогда сожалел, что лишен возможности выйти на бой с настоящим рыцарем или викингом, чтобы все было не понарошку, а взаправду.
Так вот оно, исполнение желаний!
Дренг был быстр, но слишком горяч, а оттого тороплив. Махи его не впечатляли отточенностью и страдали излишествами.
Сакс мелькнул, совершая обманное движение, но Костя не повелся.
Его меч разрубил белокурому горло – темная кровь так и брызнула, словно из кувшина выплеснули рубиновое вино.
Викинги дрогнули и стали отступать, а тут и Ракни пришел конец – с ближайшей крыши прилетела меткая стрела.
Хирдманы Хьельда пошли в атаку, а Кривой махнул секирой в сторону длинного дома.
– На крышу? – сообразил Костя.
– Туда!
Потеснив стрелков, засевших на земляной кровле, Плющ стал на колени, осматривая поле боя.
В это самое время в сече произошёл перелом – хирдманы сэконунга начали отходить. Отступление не перешло в бестолковый драп, все-таки и на стороне Гунульфа сражались настоящие воины, сильные, храбрые, закаленные в битвах, но некая поспешность в прореженных рядах дружины наблюдалась-таки.
Конунговы люди выжимали врага с территории поселка, ставшего ловушкой-загоном, но особо не геройствовали – силы берегли.
С сотню хирдманов сэконунга, почти целых или здорово израненных, грузной трусцой устремились к берегу.
Миновали рощицу и замерли как один.
Не сговариваясь, они издали дружный рев, в коем смешались обида, злоба, оторопь. Викинги ошеломленно рассматривали пустынные причалы и полыхавшие снекки. Прямо на их глазах одно из суденышек прогорело дотла – обуглившиеся борта сложились, просыпаясь золой, и полусожженное днище скрылось под водой.
И только облачко смрадного пара поплыло над фьордом.
– Вот это я понимаю! – довольно крякнул Хродгейр. – Теперь им отсюда не уйти! Все тут лягут!
С крыши было видно – и понятно – как сэконунг взвыл, потрясая мечом. Он потерял всё!
Ну почти всё.
Видимо, и ему самому пришла в голову та же мысль. Яростно обернувшись к своим, он указал мечом на лес и взял разбег. Хирд покорно понесся следом.