Валерий Большаков – Инкорпорация (страница 5)
– Найто Дзёсо, ученик самого Басё, – со вкусом сказал доцент, щурясь от удовольствия. – А я ещё вот это люблю у него:
– Рано вам печалиться, Буладбаатар Цырянович, – мягко вмешался я. – А седые волоски в вашей густой и пышной шевелюре можно по пальцам одной руки пересчитать!
– Хех! – осклабился ценитель японской поэзии, и обронил, не пряча наивной гордости: – Что есть, то есть! А ближе к ноябрьским буду отмечать «кожаную» свадьбу. Да-а!
– Поздравляю! – оживился я. – И как ваша единственная?
Шагдаров до того расплылся, что узкие глаза его смежились и вовсе в щёлочки.
– А у меня теперь две единственных и неповторимых! – радостно закудахтал он. – Весной Кончита родила девочку. Марселе полгодика уже!
– Ой, хорошо-то как! – воскликнула Тома, и страшно заинтересовалась: – А ваша жена, она кто? Испанка?
– Кубинка! – Буладбаатар Цырянович замаслился в ласковой улыбке, и молвил с выражением: – Мария де ла Консепсьон Гуттиэре Ревуэльта-Шагдарова! Следующим летом хотим слетать в Гавану, но… Не знаю. Посмотрим ещё. Слу-ушайте… – завертел он головой, переводя взгляд с меня на Тому, и обратно. – А чего мы в машине теснимся? Давайте посидим где-нибудь! Поедим… А то я толком и не обедал сегодня!
– Упущение, – я покачал головой в нарочитой серьёзности. – Может, в «Котлетную имени Пушкина»?
– А-а… – Водитель поскрёб за ухом, соображая. – Это… А! На углу Невского и Мойки?
– А почему «имени Пушкина»? – удивилась Тома, оборачиваясь ко мне.
– Ну, молва такая прошла, будто на том самом месте стояла кухмистерская, куда Пушкин захаживал. Там жарят просто потрясающие котлеты, большие такие, круглые…
– Поехали! – быстро сказал Шагдаров, трогаясь с места.
Фрейлейн Гессау-Эберляйн глянула в зеркальце, и я уловил отражение её смеющихся глаз.
Всё-таки одну потрясающую котлету, большую и круглую, пришлось умять. Шагдаров наставлял Тому, девушка строчила в блокнотике, а я насыщался.
Обычно «кухмистерскую» осаждает голодное студенчество из «Бонча»[4] напротив, но в пятом часу лишь трое-четверо таксистов составили нам компанию, погружаясь в парное тепло и сытые запахи общепита.
Вернувшись домой, я переживал, что ужин в меня не полезет – и кое-кто сильно обидится за нетронутые тефтели. Зря переживал. Всё съел, ещё и добавки попросил.
Тефтельная церемония…
Мама примостилась напротив, по давней привычке подложив ногу под себя, и пила чай с единственной конфетой, боясь растолстеть. Прихлёбывая, она чуть жмурила глаза – наслаждалась тихой домашней благодатью и роскошью общения.
– А папа где? – лениво поинтересовался я, ковыряя пятый по счёту «ёжик».
– Задерживается папа, – мать перехватила мой подозрительный взгляд, и насмешливо задрала брови: – Это не то, о чём ты думаешь! Всё у нас хорошо, Андрюшенька. А у тебя?
Я прямо глянул в её честные-пречестные глаза.
– Мам, ты учёбой интересуешься или…
– Или, – дан был твёрдый ответ. – С учёбой ты справишься, знаю, верю, но, видишь ли… Ну, что учёба? Ну, получишь ты диплом… устроишься на работу… А счастье? А душевный покой? Ох… – и она сварливо заключила: – Ну, должна же я знать, в чьи руки передам своего сынулю?!
– Ты меня, как котёнка пристраиваешь! – фыркнул я. В голове копились грустные мысли, но вот странность – настроение моё не падало в минус. Родной дом и мирная тишина обволакивали уютом. – Мам, а когда ты замуж выходила, ты папу любила?
– Конечно!
– А он тебя?
– И он меня, – уверенно сказала мама. – Я была счастлива, Дюш. Да я и сейчас… А почему ты спрашиваешь?
– Да понимаешь… – я запнулся, формулируя. – Меня любят, а вот я, похоже, никого не люблю по-настоящему. Думал, с Афанасьевой что-то получится, но там всё разладилось, и… И всё.
Родительница навалилась на стол, и заговорила вкрадчиво:
– Так-так-так… Если тебя любят, значит, девушка не одна, а их, как минимум, две… Ты поэтому звонил в пятницу вечером?
– Ну… да, – покаянно кивнул я, слегка зарумянившись.
– А кто они?
– А вот не скажу! – в моем ответе звучало мстительное коварство. – Должна же быть хоть какая-то интрига!
– Вот всегда так! – разочарованно воскликнула мать. – Паршивец мелкий! На самом интересном… – Она пригорюнилась. – Как же ты вырос уже…
– Метр восемьдесят четыре, – мой желчный тон прикрыл смущение.
Зазвонил телефон и я, шаркая тапочками, поспешил в прихожку.
– Алё?
– Здравствуй, Андрей, – витой провод донёс уверенный голос Минцева. – Можешь завтра подойти часам… м-м… часам к пяти?
– В райком? – сухо уточнил я.
– Да.
– Буду.
И повесил трубку.
Настроение у меня было немного шизофреническим – я одновременно и не хотел заходить в райком, и рвался туда. Меня останавливали вполне осмысленные рациональные причины, а вот эмоциональные, достойные отрока позывы толкали в спину, требуя немедленной сатисфакции. И степенная рассудительность взрослого человека ничего не стоила в юном бушевании чёрно-белого максимализма. Да, мне удавалось кое-как сдерживать душевные порывы с завихрениями, но за бесстрастной маской Чингачгука на юном лице клокотало неистовство и кровожадное желание снимать скальпы.
Я потянул на себя тяжёлую дубовую створку, и решительно шагнул за порог.
«А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» – воинственно крутилось в голове.
Стукнув в дверь бывшего кабинета Чернобурки, я вошёл и буркнул:
– Здрасьте!
– Здравствуй, Андрей. Проходи, садись.
Куратор, как всегда, вальяжно развалился за столом. Похоже, на службе он отдыхает от сохнущих пелёнок, тёплых бутылочек с разжёванными сосками и прочих семейных радостей.
Я снял куртку и меланхолически прошествовал к креслу для посетителей. Минцев с любопытством следил за мной.
– Что, не в настроении? – мурлыкнул он, щурясь, как большой дворовый кот, дежурящий у мусорного бака.
– Георгий Викторович, – негромко, но холодно заговорил я, глядя куда-то за стеклянные дверцы шкафа, плотно набитого синими томами ленинских трудов, – весной я расстался с одной девушкой… С Тамарой Афанасьевой из нашего класса. Особо я не страдал. Но, всё равно, меня сильно задело, когда Тома переехала с родителями в Москву, а мне и слова не сказала. Не попрощалась даже! Это случилось весной, а в начале сентября я узнал причину странного Томиного отчуждения. Она испугалась. Вернее, ее напугали! Арлен Михайлович Константинов…
Как я и предполагал, куратор дёрнулся, пристально взглядывая на меня.
– А откуда ты знаешь его фамилию? – спросил он прохладным голосом. – Разве он представлялся?
– Услыхал в лагере, когда товарищ Константинов мундир измарал, – усмешка моя вышла кривой и злорадной. – К нему так Светлана Витальевна обратилась. Так вот, этот товарищ, оказывается, уговорил Тамару следить за мной, и докладывать о том, с кем я встречаюсь, что делаю, что говорю… – я коротко выдохнул, словно разряжая нарастающее напряжение в себе, и сдавленным голосом продолжил: – Сначала он Пухначёву подбивал «стучать», но Марина – девочка крепкая, настоящая комсомолка. Мы с нею поговорили, и поняли друг друга. А Томка… – мне вспомнилась рыженькая «зеленоглазка», наши обнимашки на лестнице… В груди защемило, еще пуще распаляя натуру. – А Томка слабая, она сломалась! Плакала и боялась. Боялась и плакала…
Минцев слушал спокойно, с неким деловитым безразличием. Повёл головой, как будто воротник рубашки жал ему, и сказал, глумливо усмехаясь: