Валерий Большаков – Инкорпорация (страница 4)
Ведь вся моя траектория изучения математики, будучи скоростной и преимущественно – высшей степени, вилась пунктирной линией, проходя по вершинам, основным базовым массивам – и оставляя множество непроработанных деталей в глубоких тенях, в нижележащих складках; тех деталей, что не столь уж и нужны на топ-уровне понимания, но они обретали чрезвычайную важность, когда ищешь конкретные решения в той или иной области.
И, чем дольше я занимался, тем большее удовольствие и спокойствие ложились на душу. В первые дни матмех чудился мне продолжением школы. «Исходящая» пара – и домой! И уроки делать не надо! А на факультете – тишина до утренней зари…
Но я быстро разобрался в здешних смыслах. Матмех и впрямь затихал после трёх, но ненадолго. Часов с четырёх начиналась бурная вечерняя жизнь – открывались научные кружки, спецкурсы и семинары, читались лекции, выпускались стенгазеты… Да какие! Куда там школьным «дацзыбао»!
Именно сегодня, на ночь глядя, готовился номер «Матмеха за неделю», а завтра с утра он займёт полстены в вестибюле – склейка из трёх-четырёх листов ватмана. Но это что… К ноябрьским вывесят стенгазету «Математик» из десяти листов!
В общем, я «попал» на истинный матмех. Не на тот, что в будущем реально пустеет после трёх – и цепенеет, а на живой, нынешний, настоящий, где преподы учат с утра до ночи, а школяры внимают, постигая «тайны страны Аль-Джебры».
Я и сам записался на полугодовые спецкурсы к Рохлину – Владимир Абрамович читал топологию с восьми до десяти вечера.
Самое восхитительное заключалось в том, что никаких «указивок» по курсам не спускалось с министерских высот. Преподаватели сами вели занятия – из любви к искусству.
А сегодня мне и вовсе повезло – урвал в факультетской библиотеке «Введение в математическую логику»! Пожилая библиотекарша в седых кудряшках выдала мне потрёпанный, зачитанный сборник, пока я озирался, гордясь добычей.
На старинном абонементе, почти не тронутом бурями XX века, застоялась тишина, зато стены хранили обличье времён Бестужевских курсов и самый дух той эпохи. Вышел я на цыпочках.
Поднялся по внутренней лестнице на второй этаж, где располагались учебные классы, преподавательская и кафедра астрономии, и лишь отсюда спустился в вестибюль – да, поход в библиотеку сам по себе выглядел топологической задачкой!
Стройную фигурку Томы я высмотрел ещё со ступеней. Джинсовое платье в стиле милитари, пошитое мной в порыве вдохновения, очень ей шло, сочетая строгость кроя с изяществом силуэта. Фрейлейн Гессау-Эберляйн, держа плащик на сгибе локтя, разглядывала стенгазету «Плюс-минус бесконечность», куда писали местные стихотворцы, а я заглядывался на Тому. Мне, если честно, было совестно за вечер пятницы. И за утро субботы…
Я досадливо скривился, чувствуя, что опять загнал себя в угол – в угол любовного треугольника – и понимая, что иначе не мог. И не хотел. Да и не должен был…
Только мне от этого не легче. Задача трёх тел не просто сложна, она не разрешима из-за фактора хаоса.
«Но это в математике, – притекли успокоительные мысли, – а вот в жизни решение обязательно найдётся!»
– Томочка, привет! – бодро сказал я.
Девушка резко обернулась, колыхнув тяжёлой волной волос, и расплылась в улыбке ослепительной радости.
– Привет, Андрюша! – Тому живо потянуло ко мне, но она тут же смущенно замерла. Быстро оглядевшись, прижалась-таки на секундочку, чмокнула в уголок губ, и зарделась, нежно розовея. – Я так соскучилась…
– И я, – честно вздохнулось мне. – Ой, подожди, куртку забыл! Я быстро!
Ссыпавшись по ступенькам в раздевалку – мелькнуло воспоминание о школьном гардеробе – я мигом вернулся, тщетно пытаясь одной рукой накинуть кожанку.
Тома улыбнулась и протянула руку.
– Давай, сумку подержу.
– Ага…
– Смотри, что тут пишут. Почти как у Пушкина! Хи-хи…
Одёргивая рукава, я подошёл к газете.
– Вот! – тонкий Томин палец ткнулся в строчки, выведенные каллиграфическим почерком. – Это мне больше всего понравилось.
– Да тут целая поэма… – хмыкнул я, вчитываясь в вирши.
– Да куда тому Пушкину! – фыркнул я насмешливо.
Тома засмеялась, набрасывая плащ. Затянула поясок, и взяла меня под руку – спешащие на волю студенты глазели на нас, а я, внешне храня покер-фейс, внутри стыдливо отворачивался от назойливой памяти.
На улице было свежо, вдоль набережной и вовсе задувало. Ветер с моря плескал холодными тёмно-зелёными волнами, нагоняя рябь – зеркало вод словно покрывалось сеточкой мелких трещинок, и отражение распадалось на пиксели, заплывало мутью.
– Тепло ль тебе, девица? – спросил я, сильнее прижимая Томин локоток. – Тепло ль тебе, красная?
– Тепло, батюшка! – хихикнула «Мелкая».
– А чего ж тогда ёжишься?
– Боюсь, – вздохнула красна девица.
– То-омочка! Тому-усечка! – заговорил я экспрессивно. – Ты же не поступаешь сегодня! Просто встретимся с человеком, поговорим… Пусть скажет, как тебе лучше готовиться – где поднажать, а где и так хорошо.
– Нигде… – вымолвила Тома, впадая в унылость.
– Разговорчики! – сурово оборвал я пораженческий настрой. – Шагом… марш! Левой! Левой!
Пихаясь и хихикая, мы промаршировали почти до самого Восточного факультета, пока мне в глаза не бросился знакомый «Жигуль» кричаще-алой расцветки. Буладбаатар Цырянович, невысокий и плотный, налитой здоровьем, крутился у машины, заботливо протирая зеркальца.
– Ничего не бойся, – мой голос отдавал суетливостью. – Шагдаров – доцент, специализируется на средневековой японской поэзии. Может подвести… к кому надо. Мало ли! Вдруг возникнут проблемы на экзаменах? Что же, год терять до следующего лета? – Сменив тон на задушевный, я прижал к сердцу пятерню. – Честное комсомольское, верю в тебя больше, чем в самого себя! Вот правда. Поступишь и так, но подстраховаться будет нелишне. Или, там, нюансы какие узнать… – Набрав в грудь воздуху побольше, я громко поздоровался: – Коннити-ва, Буладбаатар Цырянович!
Широкое, круглое лицо Шагдарова расплылось в улыбке узнавания.
– Коннити-ва, Андорэи-кун! – радостно вскричал он, скашивая хитрющие чёрные глаза на девушку. – Коннити-ва, Томо-тян! Садитесь, молодые люди, а то зябко как-то. Тома, вы – на переднее.
Понятливо улыбнувшись, девушка клацнула дверцей и гибко скользнула, куда сказано. Шагдаров, кряхтя, устроился за рулём – машина качнулась, а я юркнул на заднее сиденье. Ох, и тесно в обрусевшем «ФИАТе»…
Мотор завёлся с пол-оборота, заурчал тихонько, нагоняя тепло, и водитель развернулся к Томе.
– Дрожите? – спросил он сочувственно. – Правильно, я тот ещё людовед и душелюб… Ответьте сначала, почему – Япония? Почему не Китай, не Индия, не арабские страны? Восток большой…
Фрейлейн Гессау-Эберляйн думала недолго.
– Наверное, потому, что у моей мамы были японские корни, – тихо сказала она. – Её отца… моего деда, звали Токаши, а дочери он дал имя Дзюнко. Ну, здесь, в Союзе, его живо переиначили… М-м…
– И стала Дзюнко Зинкой, – кивнул Шагдаров. – Понятно. А мама твоя… – я поймал в зеркальце его взгляд, и прижал палец к губам. Поняв, доцент смущённо затянул: – Ага… Ну… Зов крови – это уже достаточная причина!
– Не только, – мотнула Тома головой. – Мне ещё очень нравится отношение японцев к прекрасному. Любоваться цветением сакуры весной или красными листьями клёна осенью – это очень… моё, что ли. И ещё мне по душе житейская простота. Япония, по сравнению с Китаем, вообще, как бы антимир! Если китайцы всё максимально усложняют, прячут содержание за внешней формой, за вычурностью, то японцы, наоборот, опрощают изыски, выявляя суть. Во всём! И в искусстве, и в поэзии, и даже в кулинарии. Знаете, я как-то читала Хемингуэя, и подумала, что он пишет очень… по-японски. Оставляет всё недосказанным, пряча истинный смысл в том, что лишь подразумевается. Никаких лишних слов, а постоянные рваные фразы будто нарочно подчеркивают – в мире нет целостности! – Она смутилась и забормотала, опуская ресницы: – Как-то вот так. Сошлись Запад и Восток – я и хокку люблю, и рассказы «старика Хэма»…
– А что вам больше всего нравится из хокку? – просветлел Шагдаров.
– Ну-у… – задумалась Тома. – Ну, вот это, например.