Валерий Большаков – Инкорпорация (страница 23)
Однако новый 1980-й год мне выпало встречать в гордом одиночестве. Родителей кто-то зазвал в Комарово, в Дом творчества Союза писателей, да как бы не сам Шефнер. Папа с мамой обожают его «Сказки для умных», вот пусть и водят хоровод вокруг тамошней ёлки! А я засяду в тишине и покое – и никого не будет в доме, кроме меня…
С Ясей мы нежно распрощались на перроне «Купчино» – девушка велела не провожать её. Я поехал обратно – и вышел на следующей станции.
Вдоль Звёздной улицы наблюдалась та же предновогодняя суета, что и везде – народ спешил затариться продуктами, забыв или поленившись сделать это вовремя. Мне постоянно попадались распаренные главы семейств, волокущие куцые ёлочки. Энергичные «домоправительницы» тащили на себе хлеб, молочные пакеты, грузные бутылки шампанского…
На часах было шесть, когда я вошёл в Томино парадное. Мне показалось, что будет правильно зайти и поздравить Мелкую с наступающим. Она и так обижена на мои редкие явления, зачем же отдаляться ещё больше?
Лифт дрогнул и замер, раздвигая громыхнувшие створки. Пряча радость в изгибе губ, я позвонил в знакомую дверь. На пятый удар сердца она медленно открылась, и моя улыбка завяла.
Тома стояла напротив, в старом своём, коротком халатике, поникшая и растрёпанная. Нос её покраснел и распух, а в заплаканных глазах стыла свирепая неутолимая тоска. Девичьи губы шевельнулись, но с них не слетело ни звука.
– Что случилось? – я рванулся к Мелкой, машинально захлопывая дверь. – Тома! Томочка!
Черты красивого лица исказились, потекли слёзы, и девушка отчаянно вытолкнула:
– Не бросай меня! Пожалуйста! Я… Я не могу без тебя-я!
Растерян и ошарашен, я обнял её, и Тома зарыдала, тискаясь и дрожа.
– Маленькая… – бормотал я. – Да что ж ты…
Рывком скинул ботинки, вывернулся из куртки. Бережно подхватил на руки девушку, и понёс в комнату. Медленно опустился в кресло, поправил халатик, обнял Тому, почти баюкая…
Я совершал все эти простейшие движения бездумно, не напрягая разум, поскольку знал отгадку – она вертелась в голове, сверкая холодно и ясно, будто выложенная из колотого льда, подсвеченного синим негреющим пламенем.
Томины слёзы высохли, и девушка лишь всхлипывала, да вздыхала прерывисто, уложив голову на мое плечо. Одной рукой я водил по изгибу её спины, а другой перебирал гладкие волосы.
– Я видела тебя с Ясей… – выговорила Мелкая. – Случайно, Дюш, я не следила, честное слово! Вы целовались… Яся… Она такая счастливая была…
– Том… – выдавил я.
– Нет, нет, Дюша! – заспешила девушка. – Ты ни в чём не виноват, я же всё понимаю! Она тоже любит тебя, а я… Я ещё учусь… Дюш, ты извини, что разнылась тут, разревелась. Я буду тебя ждать – столько, сколько надо! Просто… Такая тоска навалилась! А вдруг я не дождусь? И мы никогда, никогда не будем вместе?!
– Ты так хочешь этого? – спросил я вполголоса.
– Это всё, чего я хочу! – с силой молвила Тома.
Время до того засмотрелось на меня, что разминулось с вечностью. Будущее, туманное и незнаемое, замерло, как облако в тихую погоду. Без вариантов…
– Летом восемьдесят первого тебе исполнится восемнадцать… – речь давалась мне затруднённо. – Выйдешь за меня?
– Да-а… – хрипло выдохнула Тома, и вдруг обрела голос – высокий, звонкий, фонтанирующий восторгом: – Да! Да! Да-а-а!
Она то хлюпала носом, роняя прозрачные слезинки, то смеялась, не в силах удержать в себе столько счастья сразу.
– Я люблю тебя, Дюш! И всегда буду любить! О-о… Ой! – спохватилась девушка. – Я вся зарёванная! Я пойду умоюсь, да? И причешусь! Новый год же скоро! Дюш, ты не думай, у меня всё готово… И курочка, и торт, и чай «со слоном»…
– Посиди ещё, – притиснул я её. – Успеем…
– Ладно, – с готовностью сказала Тома, и вдруг густо зарделась. – Дюш… – пробормотала она, опуская слипшиеся ресницы и теребя пуговицу у меня на рубашке. – Ты сегодня… Останься, пожалуйста… Хотя бы до завтра!
– А соблазнять не будешь? – спросил я с нарочитой строгостью.
Мелкая завертела головой, словно раздувая румянец на щеках.
– Тогда ладно, – улыбнулся я. – Остаюсь!
Глава 9
Яркое солнце заглядывало на кухню, как будто и не январь вовсе. То ли мне чудилось, то ли лучи и в самом деле текли по стене студёным белым светом, чистым отражением выпавших снегов.
А, впрочем, нынешняя зима обходилась без метелей и синих морозов. Вон, даже стёкла в старых деревянных рамах не сверкали перистой росписью инея, а подтаявшая снежная шапочка на жестяном отливе хранила след залётного голубя.
Правда, я, только что расправившись с сырниками, думал об иных «пернатых» из вонючего птичника-политикума. О «ястребах».
– … Планы реакционных сил развязать гражданскую войну силами так называемого Корпуса освобождения Ирана, куда набирали сторонников шаха и наёмников, провалились, – сурово вещало радио с резной полочки. – Части Корпуса освобождения Ирана высадились при поддержке США у порта Бендер-Ленге и на острове Кешм, однако десант был разгромлен. Потоплены эсминец типа «Форрест Шерман» и два корвета ВМС США. В Ормузском заливе горит танкер под американским флагом, несколько других танкеров повреждены…
– Правильно, – буркнул я, допивая какао со сгущенкой. – Мы берём лишь груз и женщин, остальное всё – на дно!
Но вот и ознобом засквозило по спине, будто дунуло из мёрзлых щелей.
«Началось!» – тяжело проворачивалось в голове.
А что, собственно, началось? И чем всё закончится? Я, по сути, впервые сталкивался с макроскопическим событием, которого не помнил. Которое просто не свершилось в моей «первой», в моей «старой», «прошлой» жизни – как её ещё назвать!
Секретный план «Полония», затеянный Бжезинским в Польше, наши изящно нейтрализовали, и это здорово – ПНР не выпала из обоймы соцсодружества. Теперь, по крайней мере, «Кабачок 13 стульев» продолжат показывать, как раньше!
Однако события в Польше для меня как раз не новы – помню, до чего ж тошно было видеть на экране довольную усатую рожу Леха Валенсы, устроившего полякам «побег из соцлагеря».
А вот аятолл Америка не задирала в «прошлом будущем», разве что науськала на них «нашего парня Саддама Хуссейна».
Была сделка «Иран – контрас», переросшая в «ирангейт», больно прищемивший хвост Рейгану. Картеру же перепало за секретную операцию, хвастливо названную «Орлиный коготь»[12] – это, когда спецназ «Дельта» мужественно обделался.
А теперь, значит, всё по-взрослому… Джимми хорохорится перед Ронни – и нагнетает обстановку. «Катит бочку» иранского кризиса… Бочку с нефтью. Баррель называется.
До чего же всё по́шло в «реал политик»!
Помыв чашку, я быстро собрался, подхватил сумку и был таков.
Моя первая сессия на матмехе тянулась своим чередом, не слишком отличаясь от первого семестра. Та же беготня по аудиториям, та же нервная зубрёжка, блеск очков и листание конспектов, только градус волнения выше. Лишь я спокоен и невозмутим, как индеец, привязанный к столбу пыток.
Зачёты сданы ещё в последнюю неделю года минувшего. Завтра у нас экзамен по матану, а с двадцать пятого – каникулы! Аж до восьмого февраля. Жизнь удалась?..
– Привет! – выпалил Сёма Злотин, пробегая грузной трусцой.
– Здоров, – бросил я вдогон.
Две девчонки из нашей группы – тёмненькая Лира Алиева и светленькая Алла Бакун – вибрировали перед 66-й аудиторией, а вот Яси нигде не было видно. Уже неделю она не реяла на моем горизонте.
Хотя, честно говоря, и беспокойства я особого не испытывал. Всё с Яськой было в порядке. Пару раз даже замечал в толпе её танцующую походку, порывался догнать, но меня постоянно отвлекали.
Мелькнула как-то мысль, что девушка переживает из-за новогодней ночи, которую я провёл с Томой. Драгоценной ночи! Её тишину не оглашали ни сладкие стоны, ни крики страсти – только сдавленное хихиканье, да шепотки. Мы просто лежали, обнявшись, а Мелкая даже трусиков не снимала. Так и заснули.
Нет, конечно, Яся могла и приревновать, но кто бы ей рассказал о моём визите, затянувшемся до утра? Губы у меня дрогнули улыбкой – вспомнилось, как Томочка сварила на завтрак восхитительные пельмени – сама лепила! Промёрзшие, заиндевелые, они плюхались в кипяток, деревянно стукаясь о дно кастрюли. Сначала ноздри щекотал запах лаврушки и хмели-сунели, а затем наплывал сытный мясной дух…
Да нет, причём здесь, вообще, Мелкая?
Если бы Акчурина избегала меня… Нет-нет, Яся же позавчера сама звонила, рассказывала в лицах, как они вдвоём с Софой навещали знакомую в общаге на Детской, и какие там ужасные клопы – настоящие упыри!
Нет, тут что-то другое… Но что?
– «Не видят люди друг друга, – уныло забубнил я, – теряют люди друг друга, а потом не найдут никогда…»
Тома, держа веник с совком, как скипетр и державу, обошла квартиру, высматривая непорядок, но всё сверкало чистотой. Даже на шкафах ни пылинки. Везде вымыто и протёрто влажной тряпкой – и плинтусы, и под тахтой…
Заулыбавшись, девушка присела на старую, тяжёлую тахту. Ладонью огладила толстое покрывало.
Дюша лежал здесь, с краю, а она – у стенки. И ей было очень хорошо. Просто оттого, что он был рядом, совсем-совсем близко, и класть голову на его крепкое плечо было гораздо приятнее, чем на подушку.
Конечно, мелькали разные мысли, от них бросало в жар, но Тома мудро не спешила. Она ясно понимала, что могла нехитрой лаской исполнить любое желание, и эта, новая для неё, неведомая ранее женская власть доставляла особое острое удовольствие.