Валерий Большаков – Инкорпорация (страница 21)
– А чего сразу я? – попытку отшутиться мне не засчитали. Плеснув виски в бокал, я поднялся и оглядел одноклассников. – Ясенька, посмотри, сколько у тебя друзей! Их гораздо больше, чем вмещает эта комната, просто не все смогли поздравить свою подругу лично. Но я видел открытки на твоем столе – от Кузи, от Левицкой, от Симцевич, от Мишки Дыскина… Все мы знакомы чуть ли не с яслей! Чего же ещё пожелать? Будь любима и счастлива! За тебя!
– За тебя! За тебя! – зазвенели голоса, прозрачно запел хрусталь.
Пригубив виски, я задрал бровь – и сделал хороший глоток. М-м… Хм. Ну-у… До «скотча», конечно, «73-му» далековато, но вот распиаренный «Джек Дэниелс» он точно превосходил. Хотя на вкус больше коньяк напоминает… Да и то, три «звёздочки», не более.
– Ясь! – воззвал малость захмелевший Резник. – А помнишь, как мы к тебе в коммуналку набивались? На день рожденья?
– Детский визг на лужайке! – хихикнула Ясмина.
– Целых две дуэньи следили, чтобы мы не баловались! А сейчас… – затянул Сёма разочарованно. – Вроде бы, всё дозволено, но уже не так сильно хочется, как тогда!
Марина прижалась к нему, щуря лисьи глазки и мурлыча:
– И чего ж тебе хочется сильно? М-м?
Резник мучительно покраснел, но ему хватило воли оборвать сладкий морок. Цепко держа Пухначёву за руку, он выбрался из-за стола, грянув:
– Танцуют все!
С мягким щелчком утоплена клавиша кассетника. Мгновение, и из шороха народилась музыка, плавным разливом заполняя «зал». Задумчивый, даже слегка печальный голос Джо Дассена повёл:
Армен двумя руками вытянул Ясю на свободный пятачок, и я тотчас же отомстил коварному малолетке, пригласив Иру Клюеву. Ирочка вспорхнула с места, смеясь и вставая на пуанты в бабушкиных носках.
– Представляешь, – щебетала она, – а я ведь никогда с тобой не танцевала! Вообще!
– Какое непростительное упущение! – сурово пригвоздил я девушку, тиская тонкую талию.
Ира хихикнула, и её пальцы, лежащие на моих плечах, сдвинулись, почти сплетаясь.
– Никогда не думал, что ты пойдёшь в медики… – сказал я.
– А я давно к этому шла! – смешливо фыркнула Ира, вскинув на меня глаза – веселинки таяли в поволоке задумчивости. – У меня же мама в детской поликлинике, патронажная медсестра. Я с детства всё это слышала: младенцы, вызовы на дом, температура, бессонные ночи… И не надоедало ведь ни капельки, и скучно не было! Наоборот, интересно! А прошлой зимой… Или… когда это было? Ну, да, в том декабре! Я как-то смотрела «Здоровье». Там Белянчикова беседовала с профессором Гаврюшовым о новорождённых, и вдруг он произнёс: «Врач-неонатолог». Я раньше вообще про такое не слышала! Совсем. И меня прямо как током ударило! Неонатолог… Неонатолог… Я потом несколько дней ходила и про себя повторяла!
– Красивое слово?
– И красивое тоже, – серьёзно кивнула Ира. – Строгое… Понятное, но, всё равно, немного загадочное. Я даже не знаю, как объяснить! Просто сразу почувствовала: вот! Это мне интересно! По-настоящему.
– А Ара?
– А он тогда как раз признался, – снова заулыбалась Клюева, – что в музыканты больше не хочет! Говорит, на хирургию потянуло! Представляешь? Я сначала даже не поверила! Ну, а потом как-то само вышло, что решили поступать вместе.
– Всё с вами ясно…
– Да ничего ещё не ясно, – вздохнула Клюева, смутясь. – Мы пока… ну так… разбираемся. И в себе, и вообще…
– Разберётесь! – уверенно сказал я, перехватывая нежный Ясин взгляд.
«Ещё бы с собою разобраться…» – подумалось мне.
– Et situ n’existais pas, j’essaierais d’inverter l’amour… – выводил Дассен, вторя моим мыслям.
Щербина «расхаживался». Утром, вечером и после обеда он гулял по длинному коридору госпиталя, подкатав рукава и штанины казённой пижамы. Судя по размеру, шили её на Илью Муромца.
Шагал и шагал под сводами, пропахшими лизолом и болью.
Если хирург попадался навстречу, то он одобрительно кивал Богдану Алексеевичу, фиксируя прогресс.
Раньше Богдан Алексеевич мог одолеть едва ли половину коридора – шаркая на полусогнутых, руками хватаясь за стену. Силы кончались сразу – ноги слабели, а сердце колотилось, как сумасшедшее.
И ходил-то он как – еле волочился! Скрючится в три погибели, как будто швы на животе стягивали его в дугу, и тащится…
А сейчас – наоборот. Ступает осторожно, несёт себя, словно боясь расплескать – и прямой, как палка.
О первых двух неделях лучше и вовсе не вспоминать. Резь в боку грызла и днём, и ночью, но в светлое время Щербина терпел, упрямо не желая привыкать к морфию, и лишь поздним вечером позволял себе забыться, заснуть на пару-другую часов.
Очень постепенно лежачий больной становился ходячим – немолодой, но сильный организм справлялся, подтверждая избитую истину: человек – очень живучая бестия.
Стала уходить боль, даруя часы блаженного покоя, так их заполнила скука – деятельный ум не находил себе занятий. Только в больничной палате можно радоваться физиопроцедурам, даже уколы или капельницы принимая за развлечение. А ещё нудную текучку буден разбавляли посетители.
Богдан Алексеевич даже Минцева привечал, а уж когда заходила Тата… Это было маленькое счастье.
Заключалось оно даже не в самом визите, не в женской улыбке, а в осознании прекрасного, восхитительного факта – жизнь продолжается! Семейная, совместная, простая человеческая жизнь.
Сегодня Наташка не сможет прийти – задержится на работе, будет возиться с квартальным отчётом. Ничего, забежит завтра…
…Протёртый суп и чай – тёплый, зато крепкий. «Приём пищи» – это одно из немногих больничных удовольствий, и Щербина никогда себе в нём не отказывал. Кормили тут без особых кулинарных изысков, но вполне сносно. И сытно.
Неторопливо вернувшись в палату, Богдан Алексеевич обнаружил там Минцева. Подполковник оседлал стул, сложив руки на спинке и задумчиво глядел в окно, где кружились редкие снежинки.
– Здравия желаю, – вытолкнул агент «Сталкер».
– И вам того же! – весело оскалился Георгий Викторович.
– Спасибо, не помешает, – Щербина, кряхтя, уселся на койку.
– Разглашаю секретную информацию, Богдан Алексеевич, – заговорил Минцев, по-прежнему с улыбкой, но глаза его смотрели серьёзно. – Мы вышли на след Вайзеля. Похоже, этот «шпион Гадюкин» готовится к побегу, ищет прореху в «железном занавесе»…
– Учтите, – брюзгливо сказал Щербина, – в следующую встречу я не стану его допрашивать – убью сразу.
– Учту! – фыркнул подполковник с пониманием. – Да, и ещё. Мы вас спасли, но не засветили. «Юные друзья ЦРУ» видели только, как сбежал Вайзель, как приехала «скорая», и санитары бегом вынесли вас на носилках. По нашим сведениям, американскому резиденту доложили об этом на следующий же день. Впрочем, я пришёл не за тем, чтобы делиться информацией… Богдан Алексеевич, – с чувством заговорил он, – в войну у нас были штрафбаты, как и у фрицев, вот только немецкому штрафнику не оставляли никакой надежды, а вот наш мог смыть позор кровью…
Щербина напрягся.
– То есть? – глухо спросил он.
– На свободу с чистой совестью! – ухмыльнулся Минцев, и договорил обычным голосом, не впадая в пафос: – Вы искупили свою вину. А теперь – смотрите. Нам несложно устроить ваши фальшивые похороны – и в Лэнгли спишут агента «Сталкера». А вы с супругой переедете туда, где никто вас не знает, и начнёте новую жизнь, с новыми документами…
Богдан Алексеевич замер, боясь пошевелиться – восторженные бабочки в животе порхали столь шустро, что рана заныла.
– А второй вариант? – вытолкнул он.
Подполковник глянул внимательно и строго.
– Агент «Сталкер» выживет, – раздельно выговорил он, – и продолжит выполнять задания мистера Вудроффа.
– Кладбища меня угнетают, – криво усмехнулся Щербина. – Давайте обойдёмся без траура, товарищ подполковник. Лучше я послужу ещё… Советскому Союзу.
Минцев молча протянул руку, и Богдан Алексеевич крепко пожал её.
Куранты пробили десять, когда порог кабинета генсека переступил сухощавый Квицинский. Минувшей зимой, после покушения на Брежнева, никто даже не сомневался, что именно он займёт пост министра иностранных дел. Сам Юлий Александрович лишь кивнул, поблагодарил за оказанное доверие – и впрягся в воз, что ранее тащил нынешний Генеральный.
За Квицинским шагнул его зам, Василий Васильевич Кузнецов, некогда замещавший Громыко. Ситуация многим казалась пикантной, а вот Кузнецов лишь иронично улыбался. Недаром его прозывали «мудрый Вас-Вас».
Следом, переговариваясь на темы, не доступные гражданским, вошли Устинов и Огарков. Два маршала, два стратега, они дополняли друг друга, сочетая оборону и оборонку.
Дверь за всеми прикрыл Андропов. Кивнул хозяину кабинета, и скромно присел с краю длинного стола для совещаний.