Валерий Антонов – Неокантианство. Второй том (страница 14)

Любое очищение подчиняется тем же законам; и поскольку автор «Критики чистого разума» называет свое сочинение работой, «которая представляет чистую способность разума во всем ее объеме и пределах» (7), его можно и нельзя читать иначе, чем с проверкой, т.е. критически. Вытекающие из этого замечания не могут иметь более скромного названия, чем метакритика, то есть критика критики.

Но если разум подлежит критике, то кем он может быть критикуем? Не иначе как самим собой; следовательно, он является стороной и судьей. А по чему его можно судить? Не иначе как в соответствии с самим собой? Следовательно, он также закон и свидетель. Сразу же становится понятна сложность этой обязанности судьи.

Чтобы облегчить нам эту задачу, давайте разберемся:

Во-первых. Мы говорим здесь ни о ком ином, как о человеческом разуме. Мы не знаем никакого другого, не обладаем никаким другим; судить в человеческом разуме более высокую, более общую причину, чем человеческий разум, означало бы выйти за пределы самого разума.

Во-вторых. Мы действительно вправе требовать от других сил нашей природы человеческого разума в мыслях и словах для определенной цели; но мы никогда не должны забывать, что он не существует в ней отдельно от других сил. Это одна и та же душа, которая мыслит и волит, понимает и чувствует, осуществляет разум и желания. Все эти силы так близки друг к другу, так взаимодействуют и вовлечены друг в друга не только в своем использовании, но и в своем развитии, возможно, и в своем происхождении, что мы не должны думать, что назвали другой предмет, называя другое явление того же предмета. С помощью имен мы не делаем отделы в наших душах; мы не разделяем их, но обозначаем их эффекты, применение их сил; душа, которая чувствует и создает образы, душа, которая думает и создает принципы, – это одна живая способность в различных эффектах.

В-третьих. Человеческая душа мыслит словами; она не только выражает, но и обозначает себя и упорядочивает свои мысли посредством языка. Язык, говорит Лейбниц, – это зеркало человеческого разума и, как можно смело добавить, хранилище его понятий, не только привычный, но и необходимый инструмент его разума. (8) С помощью языка мы учимся мыслить; с его помощью мы разделяем понятия и часто сплетаем их в кучу. Поэтому в вопросах чистого или нечистого разума следует прислушиваться к этому древнему, всеобщему и необходимому свидетельству, и никогда не стыдиться, говоря о понятии, его глашатая и представителя, слова, обозначающего его. Часто это показывает нам, как мы пришли к понятию, что оно означает – чего ему не хватает. Если математик строит свои понятия с помощью линий, цифр, букв и других знаков, хотя он знает, что не может сделать математическую точку, провести математическую линию и что ряд других знаков принимается им совершенно произвольно, то как же судья разума может не замечать путей, с помощью которых разум точно выводит, закрепляет, завершает свою работу? Поэтому большая часть недоразумений, противоречий и несоответствий, которые приписываются разуму, вероятно, вызваны не им, а дефектными или плохо используемыми инструментами языка, о чем говорит само слово «противоречие».

Не думайте, что высокая критика чистого разума будет этим унижена и что самая изящная спекуляция превратится в грамматику. Было бы хорошо, если бы она могла стать таковой во всех отношениях: именно к этому стремился Лейбниц со своей квалификацией. Для великого лингвиста, исследователя языка, сопоставителя языков, как показывают сотни его трудов, обозначение наших терминов в их производных и составных частях было последней и высшей философией. Даже мудрый Локк, (как с честью называет его нация), не был равнодушен к органону нашего разума – языку. Не только в третьей книге своего скромно названного эксперимента о человеческом разуме он рассматривает природу, употребление и значение слов, но и сам признает недостаток своего эксперимента, потому что слишком поздно вспомнил об этом незаменимом средстве человеческого познания.

«Когда я начал это рассуждение о человеческом разуме, и в течение долгого времени после этого, мне не приходило в голову ни малейшей мысли о том, что каким-либо образом необходимо принимать во внимание слова; но как только я изучил простые и составные идеи нашего разума, и начал исследовать степень, а также уверенность нашего знания, я обнаружил такую тесную связь между знанием и словами, что если предварительно не обратить внимание на силу и значение слов, то очень мало можно ясно и правильно сказать о человеческом знании. Правда, это относится к вещам; но по большей части это происходит в такой степени через слова, что слова кажутся едва ли отделимыми от наших общих понятий».

Так, Локк, а также один из самых известных лингвистов его страны даже высказали мысль о том, что философ скорее мог бы назвать свою попытку изучения человеческого разума грамматической попыткой, трактатом о словах. «По мнению Аристотеля, говорит Скалигер, грамматика была не только, что не станет отрицать ни один здравомыслящий человек, частью философии, но и сам он считал ее неотделимой от грамматики. Он, Аристотель, часто улучшает, часто исследует и объясняет выражения, часто создает их. В постоянных комментариях он стремился донести до нас различные способы значения слов…". – Из Платона известно, какое большое значение он придавал языку, поэтому, чтобы исследовать термины, он несколько раз этимологизировал, хотя и неудачно. Так же поступали и стоики. В целом, греки выражали разум и речь одним словом – логос.

– — – — – — – — – — – — – — – — – — —

Пришло время перейти от заголовка к самой книге, введение указывает на ее цель.

I. «О различии между чистым и эмпирическим знанием»

Хотя все наши знания начинаются с опыта, они не все проистекают из него. Ибо вполне возможно, что даже наше опытное знание представляет собой некую обобщенную композицию того, что мы получаем через впечатления, и того, что наша способность познания (побуждаемая лишь чувственными впечатлениями) производит из самой себя, и это добавление мы не отличаем от основной субстанции до тех пор, пока долгая практика не сделает нас внимательными к ней и знакомыми с ее разделением.

Известно, что Лейбниц сказал это в тех же или подобных выражениях. «Вопрос в том, – говорится в его работе о Локке, которую стоит прочитать, – является ли душа сама по себе чистым листом, а то, что на нем нарисовано, происходит только от органов чувств и опыта? Или же она сама по себе изначально содержит принципы многих понятий и доктрин, которые внешние объекты просто пробудили в ней? Все ли истины зависят от опыта, или есть истины, которые имеют другое основание? Ведь если некоторые события можно предвидеть еще до того, как они будут испытаны, то очевидно, что мы в чем-то участвуем в них. Органы чувств, необходимые для всех наших реальных знаний, недостаточны, чтобы дать нам все знания; они всегда дают только примеры, то есть конкретные или отдельные истины. Но все достоинства, подтверждающие общую истину, как бы многочисленны они ни были, недостаточны для установления общей необходимости этой истины…". Поскольку Лейбниц в этом отношении с редким терпением рассмотрел все идеи, представленные Локком: поэтому Эберхард был прав, говоря, что философия Лейбница содержит именно критику разума и более свежую критику, (она находится перед глазами мира в этой работе), хотя из этого еще не следует, что благодаря ей вся более «свежая» критика стала ненужной. (9) Разум будет критиковать сам себя, и каждый критик его должен мириться с тем, что его критикуют, пока существуют разум и критика. Если его расчеты были верны, то почему он должен уклоняться от пересчета?

Если этот же вопрос, который поднял и Лейбниц, хотят выразить таким образом: «существует ли познание, независимое от опыта и даже от всех впечатлений чувств?» и эти познания называют априорными с определением, «что они происходят совершенно независимо от всякого опыта, и к ним вообще не прибавляется ничего эмпирического», (10) то в нем содержится то, чего не было в том вопросе. Там предполагалось, что чувственные впечатления вызывают, как говорит Лейбниц, внешние объекты для пробуждения понятий, следовательно, что эти познания и понятия, даже если они появляются в десятой высшей потенции, не будут полностью независимы от всех впечатлений чувств, от всего предыдущего опыта; здесь же предполагается, что они абсолютно таковы, и только тогда, если они таковы, они называются априорными. Можно сомневаться, что хоть одно такое понятие имеет место в нашей душе; по крайней мере, несомненно, что слово a priori не несет в себе такой строгости ни в одной человеческой науке, даже в математике. Я признаю в них пропозиции и заключения a priori, то есть в силу своего разума я признаю истины, лежащие в них самих по себе; хотя их материал, тела, поверхности, линии, фигуры, посредством которых я формирую понятие и имею его только в таковом, даже если я строю их в уме, даны мне только как posterius. В обиходе слово a priori относится только к тому, что следует; только по отношению к этому оно называется априорным: ведь ничто не выводится из пустоты. Откуда этот prius? Не из опыта ли, т.е. внутренней данности по правилам моего ума или внешней данности через мои органы чувств? Сделать себя зависимым от самого себя, то есть поставить себя вне всякого первоначального, внутреннего и внешнего опыта; считать себя свободным от всякого эмпиризма вне себя – на это никто не способен. Это было бы a prius прежде всего a priori; с этим, еще не начавшись, прекратился человеческий разум.