Валерий Антонов – Неокантианство. Пятый том. Сборник эссе, статей, текстов книг (страница 14)

Если на 16-м году обучения он уже был в состоянии выпустить превосходного раввина, понимавшего свой Талмуд, то теперь он требовал иностранных языков. На помощь ему пришла удачная случайность. Он заметил, что еврейского алфавита не хватало для обозначения количества листов в некоторых весьма плодовитых еврейских книгах. Во 2-м и 3-м алфавитах, кроме иврита, были и другие знаки, латинские и немецкие. Он угадывал звуки иностранных символов по ивритским, расположенным рядом с ними. Таким образом, он познакомился с немецким алфавитом, составил из букв слова и таким образом научился читать по-немецки.

5 Самостоятельное изучение каббалы

Однако прежде всего он жаждет тайного учения Каббалы; он узнал о ее существовании из слухов и о том, что раввин в Нешвице разбирается в ней. Он внимательно наблюдает за ним во время службы и обнаруживает, что тот тщательно прячет в определенном месте синагоги книгу, которую регулярно читает после молитвы. После того как проповедник однажды ушел домой, Маймон достал оттуда книгу и, увидев, что это каббалистическая книга, спрятался с ней в углу, пока все люди не ушли и синагога не закрылась. Тогда он выползал из укрытия и целый день читал любимую книгу, не ел и не пил, пока вечером слесарь снова не открывал молельный дом. Так он делал несколько дней, в течение которых закончил книгу. Она называлась «Саарей Кедуша», или «Врата святых», и содержала основные доктрины психологии в двух словах, за вычетом всех восторгов и экстравагантностей. «Я поступил с этим, – пишет Маймон, – как талмудисты рассказывают о рабби Меире, у которого в учителях был еретик: он нашел гранат, съел плод, а кожуру выбросил».

Но теперь жажда знаний разгорелась с новой силой, и молодой каббалист обратился к проповеднику с горячей просьбой поддержать его книгами.

Проповедник распознал в рвении просителя к священной науке при таких неблагоприятных обстоятельствах особое свойство его предназначения и разрешил ему приходить к нему и читать на своей квартире необходимые для него книги. Однако вскоре все изменилось, ибо, как пишет биограф, «мои постоянные визиты доставляли проповеднику большие неудобства. Он недавно женился на очень красивой молодой женщине, а поскольку его жалкий домик состоял из одной комнаты, которая одновременно была гостиной, кабинетом и спальней, и где я проводил целые ночи, моя сверхсексуальность часто сталкивалась с чувственностью проповедника.

Так случилось, что тот разрешил ему взять книги с собой домой во имя Бога. Это было большой радостью, ибо теперь изучение продолжалось более комфортно и с не меньшим рвением, так что вскоре Маймон понял суть каббалы. Она предстала перед ним, после удаления фантастических прикрас, в своей сущностной основе как пантеистическая система типа Спинозы. В то время он даже написал к ней комментарий, в котором выразил это понимание.

6. Самостоятельное изучение немецкой науки;

первая должность придворного мастера; заботы о пропитании.

Таким образом, он покончил с ивритской ученостью и устремился к достойной ее названия немецкой учености. В середине зимы он отправился пешком в один из соседних городов, где у главного раввина должны были быть немецкие книги. В конце концов, однажды он уже прошел 30 миль пешком только для того, чтобы увидеть еврейскую книгу аристотелевского содержания X века. Главный раввин, к которому никто никогда не обращался с подобной просьбой, одолжил любознательному человеку, среди прочего, «Физику» Штюрма. Чешуя спала с глаз обладателя новых сокровищ, когда он изучал этот труд дома, когда узнал, как образуются роса, дождь, гроза и тому подобное. С помощью медицинских книг, в том числе особенно анатомических и медицинских словарей, он даже выписывает рецепты и начинает лечить как врач.

В соответствии со своим строгим воспитанием, Маймон и сам был очень набожным в ранней юности, как он уверяет нас. Но часто случается так, что там, где наука вступает в такую внезапную и неопосредованную оппозицию к строгому религиозному воспитанию, она также разрушает прочные основы последнего и перебарщивает с просвещением. Маймону предстояло испытать это на себе. Он стал несносным вольнодумцем, выражавшим свои взгляды самым безжалостным образом и тем самым вызывавшим обиды в своей общине, особенно среди начальства. В своих взглядах он утвердился благодаря тому, что нашел сокурсника, разделявшего его взгляды. Его звали Мозес Лапидот, он был того же возраста и почти в тех же внешних обстоятельствах. Только у него не было ранних научных наклонностей нашего Маймона, а были наклонности к умозрению, а также большая проницательность и сила суждения. В отличие от нашего философа, он не хотел идти дальше, чем мог достичь своим здравым смыслом. Эти близкие друзья вели самые горячие беседы о делах сердечных, особенно о религии и морали. Но и этому восторженному общению пришел конец. Когда оба женились и браки стали одинаково плодовитыми, каждому из них пришлось занять должность придворного, чтобы прокормить семью. В результате они часто полностью разлучались и могли быть вместе лишь несколько недель в году.

Первая должность придворного мастера Меймона находилась в часе езды от его дома. Он дает следующее описание:

«Бедность, невежество и грубость образа жизни, который здесь царил, были неописуемы. Сам арендатор был мужчиной лет пятидесяти, все лицо которого было покрыто волосами и заканчивалось грязной, густой, черной бородой, язык которого представлял собой какое-то бормотание и был понятен только крестьянам, с которыми он ежедневно общался. Он не только не мог говорить на иврите, он не мог произнести ни одного слова по-еврейски, только по-русски (обычный крестьянский язык). Подумайте только, что его жена и дети были того же мнения. Потом была гостиная: дымная изба, угольно-черная внутри и снаружи, без дымохода, где было только маленькое отверстие в крыше для выхода дыма, которое тщательно закрывали, как только гасили огонь, чтобы тепло не уходило. Окна представляли собой узкие полоски соснового дерева, покрытые бумагой, положенные крест-накрест друг на друга. Эта комната была одновременно гостиной, столовой, кабинетом и спальней… Здесь черное белье и другая грязная одежда висят на шестах, установленных вдоль комнаты, чтобы паразиты задохнулись в дыму. Висят сосиски для просушки, их жир постоянно капает на головы людей. Здесь стоят кадки с кислой капустой и свеклой (главное блюдо литовцев); в одном углу – вода для ежедневного использования, рядом – нечистая вода. Здесь месят хлеб, варят, пекут, доят корову и т.д.».

В этом великолепном жилище крестьяне сидят на голой земле (выше сидеть нельзя, чтобы не задохнуться от дыма), пьют коньяк и шумят; в одном углу сидят хозяева, а за печкой сидел я со своими грязными полуголыми учениками и объяснял им из старой порванной Библии с еврейского на русско-еврейский. Все это, – завершает рассказ Маймон, – составляло в целом самую великолепную группу мира, нарисованную только Хогартом… заслуживал того, чтобы быть нарисованным».

Примерно в это время он также познакомился с зарождавшейся в то время еврейской сектой, новыми хасидами (благочестивыми). Хитростью и с помощью ограждения зеркалами, которое в то время не так легко было разглядеть, для чего они использовали новичка, который сам еще не был проницательным, он позволил принять себя и поэтому даже отправился к главе секты. Но не успел он войти, как обман уже не ускользнул от него, и он тут же открестился. Благодаря авторитету известного раввина Элиаса из Вильды, который пользовался большим уважением у евреев, секта вскоре стала повсеместно преследоваться, а ее собрания нарушались.

7. Путешествие через Кенигсберг в Штеттин и Берлин.

Внешние обстоятельства, однако, становились все хуже и хуже, потому что Меймон больше не хотел посылать себя на свои обычные дела и везде оказывался вне своей сферы. С другой стороны, он не мог полностью удовлетворить свою любимую склонность к учебе по месту жительства. Поэтому он решил отправиться в Германию, чтобы изучать медицину и стать врачом. – Это было примерно в 70-м году, так как он был на четырнадцатом году супружеской жизни, и брак уже был плодотворным.

Он открыл свои планы одному благочестивому ученому, который был его большим другом и пользовался большим уважением, и сумел так красноречиво объяснить важность этого одному еврейскому купцу, что тот взял Меймона с собой в Кенигсберг. Там он сначала вызвал смех своим языком и манерами среди студентов, к которым его направил слишком занятой еврейский врач, к которому он сначала обратился. Но когда, по их просьбе, он искусно перевел «Фаэдо» Мендельсона (2) на иврит и хорошо объяснил его на этом языке, они посоветовали ему ехать в Берлин через Штеттин. Они также снабдили его старой одеждой и пропитанием на время пребывания у них.

И вот он отправился на корабле, не имея ничего, кроме поджаренного хлеба, нескольких селедок и фляжки бренди. Ему сказали, что плавание продлится всего десять, самое большее четырнадцать дней. Но оно длилось пять недель и израсходовало его последние гроши.

В такой бедности и без знания местного языка казалось невозможным проплыть даже несколько миль. Но это нужно было сделать. Поэтому он покинул Штеттин, но, одолеваемый мыслями о своем несчастье, сел под липой и начал горько плакать. Тем не менее, он набрался храбрости и, пройдя несколько миль, вечером усталый пришел в трактир. Это был вечер накануне еврейского поста в августе. Уже изнемогая от голода и жажды, он должен был поститься на следующий день, а у него не было ни копейки, ни ценной вещи. Наконец он вспомнил о железной ложке, которая все еще лежала у него в мешке. Он отдал ее хозяйке и получил взамен стакан кислого пива, после чего лег спать на соломе в хлеву.