Valerie Sheldon – THE LOST SOUL (страница 91)

"Тебе не кажется" — вдруг слышится в голове голос того самого мальчика из клетки. Я нервно метаюсь глазами по всему периметру клетки, но она пуста, и я в полной озадаченности. Я замираю на месте, глубже вдыхая терпкий аромат, оставшийся после Йорки. Парень, видимо, замечает мое отрешенное состояние, так как он постепенно приближается, и вот он уже смотрит на меня.

— Эй, Керри? Мы идем спасать твои души или ты передумала? — ухмыляется он, слегка трясся мое плечо.

Но я не могу ответить или сказать хоть что-то, меня парализовало. Я не в состоянии моргнуть и вдохнуть. Просто стою на месте и смотрю на огромные, печальные, но уже не по-детски глубокие глазенки мальчика. Он здесь.

Хоть его присутствие и было слабым, будто отражение или дефект камеры, я ощущала его. Видела его и он был реальным. Уголки губ потянулись вверх,

дрожь в руках прекратилась. Я протянула к Одиночке руки в пригласительном жесте, но он не шелохнулся. Его яркая пара глаз, размером с блюдце, перебежала с моих рук к Йорки.

— Он ничего не сделает, — предупредила мальца и он облегченно вздохнул. Я почувствовала, как Йорки напрягся и вздрогнул. Он придвинулся ближе, слегка преклонив голову.

— Ты это кому? Кому я не должен ничего делать? — парень выгнул бровь, глаза зорко оглядывали клетку. Но он не заметил Одиночку, стоявшего прямо позади него. Я покачала головой, сделав шаг вперед, отодвинула Йорки в сторону.

— Потерянной душе, которая говорит, что тебе стоит оставаться на месте и ждать здесь.

Мои ноги не несли меня, я ими не управляла. Я будто парила в воздухе, как мотылек. Одиночка вел меня, а я не сопротивлялась, спокойно плыла за невидимой путеводной ниткой. Йорки остался позади, жуткие стоны, беспокойство за других: за Питера, за Мегги, за Джен и маму. Всё исчезло и ушло на второй план. Перед лицом стояли только иссиня-чёрные глаза, которые без какого-либо стеснения и злобы глядели на меня из-под своих густых ресниц.

— Ты в опасности, — молвил малец, указывая на меня тонким пальчиком.

Я быстро кивнула и сделала еще один неуверенный шажок к нему, пока он скользил босыми ножками по незначительной берлоге в поиске чего-то, на его взгляд, ценного. Я бегло прошлась незначительным взглядом по месту, но кроме ржавой воды, растекшейся по твердому полу, повсюду старых, страшно изуродованных труб, на которых белым мелом нарисованы палки, как если бы кто-то считал дни до своего освобождения или кончины, я ничего такого не заметила.

— Возьми, но больше никогда не теряй.

Я обернулась к мальчику и глаза готовы были выпасть из орбит, когда я глазела на амулет, подарок Сэма.

— Откуда он у тебя? — с дрожью в голосе спросила, показывая на предмет в его ладошке.

Малыш замотал головкой; завитки на голове запружинили, кружась в воздухе. Другой ручкой он попытался дотянуться до моей и, аккуратно обхватив, сжал. Тут же морозный холод пробежался по коже, впитываясь до

самых костей. Отпрянув от него и выхватив руку, хмуро озиралась на него, пока до паренька не дошла сама суть загвоздки. Я перебегала с озадаченным взглядом с него на его кончики пальцев, но он лишь покачал печально головой и вздохнул:

— Все боятся этого. Ты не первая, кто замечает холод моих рук.

— Но почему они такие?

Мальчуган слабо улыбнулся, протянул ко мне руки и молча отдал амулет.

— Я потерянная душа, и со временем каждая душа леденеет. Мы постепенно превращаемся в камень, однако ты можешь нам помочь, выпустив нас. — Мальчик приблизился, одарив пронизывающе ехидной ухмылкой, и коряво протянул пухлый пальчик вдаль, но, все еще не разрывая зрительного контакта, разглядывал меня пораженную.

— Теперь ступай, время ограничено. Когда выйдешь из этого места, одень медальон и не снимай ни при каких обстоятельствах, ты услышала? — Я нервно сглотнула, чувствуя недостаток кислорода.

— Как я помогу вам, если ничего не умею такого и вообще без понятия, с чего начать?

Но мальчуган с непослушными кудрями продолжал идти на меня: его глаза становились темнее, тельце то увеличивалось в размерах, то исчезало из вида.

— Ты видишь меня, а это уже что-то. А теперь успей спасти всех, иначе все, кто тебе дорог, пропадут безвозвратно. — Он в последний раз отмахнулся от меня и, когда я уже стояла за порогом клетки в полном замешательстве, паренек с золотистыми кудряшками покинул меня.

Секунда, и я уже на том же самом месте стою с Йорки, глядя на горизонт. Там, вдалеке, играются птицы, кружа в собственном танце, ветер проходит по моему лицу и веки закрываются. Сейчас мне спокойно. Я чувствую, что здесь, как не странно, мое место. Мой дом.

— Ну, что, куда теперь? — спрашивает издалека Йорки также расслабленно, как себя чувствую я. Я оборачиваюсь к парню. Слабая улыбка касается моих губ, я киваю.

— Только вперед, — лепечу, кладя ручонку на его массивное плечо.

***

Деревья рядами пробегали сквозь нас, ветер резал кожу. Наши пальцы переплетены, Йорки вел меня по узкой тропе, пробираясь мимо протяжной пожухлой травы, которая хрустела под ногами.

У нас оставалось каких-то пару часов, чтобы спасти всех. У меня оставалось пару часов, чтобы спасти свою семью. Когда Йорки резко остановился, я врезалась в его спину и оторопела.

— Йорк? — обходя его, спросила, тормоша парня. Его будто околдовали или заморозили: он стоял, как вкопанный, и смотрел сквозь меня остекленевшим взглядом.

Ветер колыхнулся, отчего деревья гулко завыли на месте, передавая горький запах чего-то живого. Но сказать наверняка я не могла. Тем временем рука Йорки шевельнулась. Он схватил меня за руку и попытался крепко сжать, потянув на себя. Вместо того, чтобы закрыть меня собой, ноги задрожали и мы оба очутились на траве. Йорки с минуту оглядывал меня, словно находился во сне.

— Это же сон? — промямлил парень, хватая ртом воздух. Я ошарашенно таращилась в его полутемные глаза, когда как он лицезрел на небеса, укрытые легкой дымкой. Я попыталась сжать его плечи, ногти впивались в плотную ткань, надеясь на скорое пробуждение.

— Очнись! Ты не спишь! Нам нужно уходить, Йорки! — я била его кулаками по плечам и груди, но в результате лишь появлялись синяки на обветренной коже.

Он покачал головой и сгреб меня в охапку, передвигая. Теперь я лежала на траве, прижатая им. Я пыхтела, высвобождаясь от него. Но парень был сильнее меня: его руки закрыли мою голову, прижав к груди. Его пальцы дрожали, он склонил голову и произнес, совершенно поражая:

— Совсем темно на этой обветованной земле,

Ты не знаешь меня, но я знаю тебя.

Не бойся нового,

Будь собой — это единственное, что тебя спасет.

Его голос напевал старую колыбельную, которую еще в глубоком детстве напевал мне мой отец.

Каждый раз, когда мне становилось не по себе, папа шептал мне ее, будто это было то, что я просила. В чем я нуждалась. Тем не менее, как не странно, это помогало. Несомненно, действовало и сейчас. Все тело напряглось, как будто было под напряжением. Его пальцы мягко поглаживали мои плечи и макушку, успокаивая. От воспоминаний по коже прошлись мурашки. Его голос, манера… будто часть отца была сейчас со мной, а Йорка не было вовсе. Я осторожно поднимаю встревоженный взгляд к верху, и вместо задорного луча в мальчишеских глазах я видела только взрослый серый мрак, который наблюдал за мной.

— Здравствуй, милая, — промолвил отец. Я была ошарашена. Этого не может быть. Это нереально, Я не могу видеть покойников.

Я бегаю по родному лицу и не понимаю одного: как такое возможно? Рука невольно тянется к его щеке, скользит, рисуя шершавые круги, отчего отец прикрывает глаза, прижимаясь щекой к моей ладони. От него веет холодом, практически морозом. Мне хочется укрыться теплым пледом, но что-то говорит мне, это было бы все равно недостаточно.

— Ты правда здесь? — хриплю я, скованная. — Это же не так на самом деле?

Отец все также улыбается мне одним уголком рта, глаза резко открываются. Почему я его вижу? Он ведь мертв, и лежит далеко от меня, под грудой земли. Чувствую, как прохлада пробегает по моей щеке.

— Действительность — это то, что ты должна видеть, но не то, что хочешь сама. — Взирая на меня почти изголодавшим взглядом, говорит отец. Я качаю головой и пытаюсь привести мысли в порядок, но его присутствие все равно ощущаю.

Вдруг его руки отстраняются от меня; я обнимаю себя за плечи и сворачиваюсь калачиком в этой, на удивление сейчас, мягкой траве, будто это матрас. С уголков глаз катятся отчаянные слезинки, стекая по щекам. Я хочу быть нормальной, а не каким-нибудь отбросом, которому четко приписано: "больная на голову".

— Ты будешь меня все равно чувствовать, милая, — шепчет в ухо голос отца.

Я жмурюсь, хватаю себя за голову и пытко кричу, надеясь вытолкнуть все плохое внутри наружу.

— До тех пор, пока ты думаешь обо мне, я буду с тобой.

Я отчаянно качала головой до того времени, пока не осталась в одиночестве, утопая в

слезах, потихоньку засыпая.

Меня разбудили чьи-то горячие пальцы. Вздрогнув, задрожали веки, и я открыла глаза. Я по-прежнему находилась в темной холодной пещере с крысами в углах. На меня измученным взглядом смотрел Йорки, бегая глазами по всему моему лицо. Я протяжно зевнула.

— Керри, ты в порядке? — забеспокоился парень, проверяя лоб на наличие температуры. Я покачала головой.