Valerie McKean – Хроники тишины (страница 4)

«…старший архивариус снова смотрел на меня так, будто видел насквозь. Боюсь, он что-то знает…»

«…сила сегодня вырвалась сама. В библиотеке засохли все цветы в горшке у окна. Никто не заметил, кроме Селины. Она испугалась. И правильно сделала…»

Селина. Имя отозвалось не в памяти — в груди. Тёплый, болезненный укол, словно иглу воткнули между рёбер и оставили там. Ещё один обрывок — не из дневника, из того, что осталось от Элис в этих стенах, в этом воздухе, в этой крови, которая теперь текла по моим венам: смех, яркий, как вспышка пламени, медные кудри, вечно непослушные, выбиваются из пучка, запах дыма и корицы, чьи-то тёплые пальцы сжимают мою ледяную ладонь. «Не бойся, Элис. Я рядом».

Я уронила дневник, как раскалённый уголь. Это было невыносимо. Эти обрывки чувств не принадлежали мне. Эта привязанность, этот страх, эта глухая, беспросветная тоска по кому-то, кто ещё жив, — они были чужими. Но они встраивались в меня, как вирус, находящий идеального хозяина; просачивались в поры, оседали в лёгких, смешивались с моей собственной болью, и я уже не могла отделить, где кончается Элис и начинаюсь я.

Мне нужно было выбраться. Увидеть что-то, что не было этими голыми стенами, этим могильным холодом, этой тишиной, дышащей в затылок. Я натянула тунику — ткань грубая, царапающая кожу, но чистая. Штаны сели плотно, как вторая кожа. Плащ оказался на удивление тяжёлым — свинцовым, давящим на плечи, с глубоким капюшоном, способным скрыть не только лицо, но и эту предательскую копну каштановых волос, слишком живую, слишком заметную в мире, где всё стремилось к серости и пеплу. Я накинула его, натянула капюшон до самых бровей и подошла к двери.

Дверь была массивной, деревянной, с железным ключом, торчащим в замочной скважине, как заноза. Я прислушалась. Тишина. Только далёкий, приглушённый гул — не шум толпы, не водопад, а дыхание самого здания: скрип камня, шелест теней, движение воздуха в вентиляционных шахтах, прорубленных в толще стен много веков назад. Я взялась за ключ. Металл был ледяным — он обжёг ладонь холодом, как крапива — огнём. Я повернула. Щелчок прозвучал оглушительно громко в этой давящей тишине.

Дверь не была заперта. Она открылась в узкий, слабо освещённый каменный коридор, и воздух здесь пах иначе: сыростью, плесенью, горьковатой полынью — и под этим всем сладковатым, тревожным запахом магии. Не той, из книг про единорогов. Другой. Стальной. Готовой к бою. Я высунула голову, чувствуя себя зверьком, впервые покидающим нору после долгой зимы. Коридор тянулся в обе стороны, теряясь в полумраке, и стены его украшали не гобелены и не картины, а выбитые в камне барельефы: не короли и святые, а воины в одинаковых доспехах, сражающиеся с искажёнными, демоническими существами, чьи тела были сплетены из теней и шипов. И повсюду — один и тот же символ: скрещённые меч и посох в сияющем круге. Знак Ордена. Он мерещился мне в схемах той чёрной книги, в обрывках лекций Лео, в моём собственном, нарастающем ужасе. «Орден Света… принципы подавления… гарнизон…»

По коридору шли люди. Молодые, в таких же серых туниках, как моя. Некоторые несли книги, другие — какие-то металлические предметы, похожие на части доспехов или оружия, третьи — просто смотрели в пол, двигаясь с механической, выученной годами дисциплиной. Их лица были сосредоточенными, усталыми, лишёнными возраста и индивидуальности. Ни смеха, ни болтовни, ни случайных взглядов по сторонам. Они шли, будто выполняли долгую, изнурительную повинность. Академия. Но не та, о которой я мечтала. Это была казарма. Кузница солдат. И воздух здесь был пропитан не жаждой знаний — жаждой победы, которая пожирает всё живое, включая самих победителей.

И тут я её увидела.

В конце коридора, у массивной арки, ведущей, судя по нарастающему гулу, в более оживлённое место, стояла она. Девушка с медными, вечно непослушными кудрями, собранными в беспорядочный пучок, из которого выбивались пряди, падающие на лоб и шею. Она озиралась, приложив руку ко лбу, словно кого-то искала, и на её лице было знакомое, живое беспокойство — эмоция, настолько неуместная в этом сером, дисциплинированном аду, что я сначала приняла её за галлюцинацию.

Селина.

Имя пришло само, вместе с приливом тепла и острого, режущего стыда. Стыда за что-то, чего я не помнила, но что Элис помнила каждой клеткой своего мёртвого тела.

Она повернула голову. Её взгляд скользнул по фигуре в плаще с натянутым до переносицы капюшоном, задержался на мгновение — и проявил интерес. Она сделала несколько шагов в мою сторону, и я вжалась в стену, чувствуя, как камень холодит спину даже сквозь тяжёлую ткань плаща. Каштановая прядь выбилась из-под капюшона, упала на грудь, и её глаза — острые, как у охотничьей птицы, сразу уловили этот контраст: тёмное, живое на фоне серого, мёртвого.

— Эй! — её голос был таким, каким я и представляла: звонким, резковатым, полным энергии, которой в этом месте не должно было быть по определению. — Ты! Новенькая? Не видела Элис Вейт? Каштановые волосы до пояса, вечно ходит, будто на похоронах?

Я замерла. Она искала меня. Точнее — ту, в чьём теле я застряла. И она не узнала меня с первого взгляда, спрятанного в тени капюшона. Мне нужно было что-то сказать. Сделать шаг. Бежать. Но ноги не слушались, приросли к каменному полу, пустили корни. Я стояла, как истукан, чувствуя, как под плащом холодеют ладони и крупная дрожь пробирается от поясницы к лопаткам.

Селина нахмурилась и подошла ближе, пытаясь заглянуть под капюшон. Её глаза — карие и тёплые, с золотистыми крапинками, как у кошки, — встретились с моими.

— Ты в порядке? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, неловкая забота, от которой у Элис, судя по дневнику, всякий раз сжималось сердце. — Ты…

Она вдруг замолчала. Взгляд её упал на мою руку, сжимавшую край плаща, — на тыльную сторону ладони, где сквозь бледную, почти прозрачную кожу отчётливо проступало странное, серебристое пятно. Не родимое пятно, не шрам. Метка. Она мерцала в призрачном свете голубоватых шаров, как чешуя мёртвой рыбы.

Её глаза расширились. Она узнала.

Не меня — Элис. Она узнала Элис. По этому проклятому знаку.

— Элис? — прошептала она, делая ещё один шаг. Её голос дрогнул, сломался, как ветка под слишком тяжёлым снегом. — Это… это ты? Чёрт возьми, где ты пропадала? Все думали… Ты выглядишь, будто…

Она не договорила. Снова посмотрела на моё лицо, на эти чужие карие глаза, полные паники, которую я не могла скрыть, — и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на страх. Не передо мной. За меня.

И в этот момент где-то далеко, в глубине коридора, раздался резкий, металлический звук гонга. Он ударил по ушам, как пощёчина, вспорол тишину, заставил вздрогнуть даже каменные стены. Селина вздрогнула и обернулась, её медные кудри взметнулись, как языки пламени.

— Чёрт, это общий сбор! Старший Инквизитор Маркел будет говорить! — Она метнулась на месте, разрываясь между долгом и… мной. Её пальцы сжались в кулаки, потом разжались. — Слушай, мне надо бежать. После, ладно? После ты мне всё расскажешь. Только…

Она вдруг схватила мою руку. Её пальцы были тёплыми, почти обжигающими на моей ледяной коже — и я почувствовала, как эта теплота растекается по венам, плавит ледяные пробки, возвращает чувствительность онемевшим кончикам пальцев.

— Будь осторожна. Маркел… он вчера допрашивал всех, кто тебя знал. Он что-то ищет.

Она сжала мою руку на мгновение крепче, до боли в костяшках, потом отпустила и бросилась бежать по коридору, растворяясь в толпе таких же серых фигур, несущихся на звук гонга, как стая испуганных птиц.

Я стояла, всё ещё прижимаясь спиной к холодному камню, и смотрела ей вслед. Её слова висели в воздухе — тяжёлые, зловещие, пульсирующие, как открытая рана. Старший Инквизитор. Допрашивал. Ищет.

А в груди, под ледяной скорлупой паники, что-то маленькое и жалкое сжалось от её прикосновения. От этого всплеска тепла в мире, который был целиком и полностью сделан из холода, камня и страха. От того, что даже здесь, в этом чужом теле, у кого-то осталась настолько живая, настолько неосторожная привязанность.

Это была не моя жизнь. Это был кошмар, вшитый в кожу и память другой девушки. Но кошмар, в котором у меня, похоже, уже были могущественные враги, жаждущие раскрыть мою тайну. И, возможно… одна единственная, не умеющая бояться, союзница.

Медленно, пряча лицо и эти предательские каштановые волосы в глубокий капюшон, я сделала шаг из тени в холодный свет голубоватых шаров и двинулась вслед за Селиной, туда, откуда доносился гул голосов и звук железа. Мне нужно было узнать правила этого ада. И, что гораздо страшнее, — понять, какая роль в нём уготована мне. Элис Вейт. Девушке со знаком Смерти на руке и ледяным холодом в сердце.

Я двинулась за ней, стараясь слиться с потоком серых туник, чёрных плащей, тяжёлых берцев, грохочущих по каменным плитам. Коридор вывел в огромное, похожее на собор помещение — Главный Зал Академии, как подсказала чужая память, пульсирующая где-то на границе сознания. Здесь было шумно. Сотни студентов стояли плотными рядами, лица напряжённые, взгляды устремлены на высокий каменный помост, возвышающийся в дальнем конце зала, как эшафот. Над помостом висел огромный герб — те самые скрещенные меч и посох, выкованные из тёмного металла, отсвечивающего багровым в свете факелов. Я прижалась к стене, втиснулась в тень массивной колонны, натянула капюшон так, что осталась лишь узкая щель для обзора.