Valerie McKean – Хроники тишины (страница 3)

Я резко захлопнула книгу и сунула её в сумку.

Сердце почему-то колотилось.

Выбросить. Сейчас же.

Но я не сделала этого.

Вместо этого я шагнула в освещённую пасть метро.

Платформа была почти пуста.

Поезд через три минуты.

Я прислонилась к колонне, пытаясь вернуть ощущение контроля. Просто странная книга. Арт-объект. Чья-то сложная, заумная шутка. Ничего более.

И тут я увидела её.

На противоположной стороне платформы, у самого края, сидела девушка. Она читала.

И книга в её руках… была точь-в-точь как моя. Такая же чёрная. Такая же толстая.

Она подняла голову.

Наши взгляды встретились.

Её лицо — бледное, почти прозрачное в неоновом свете. А глаза… большие, серебристо-серые. В них не было ни любопытства, ни страха. Только пустота. Бездонная, холодная пустота.

Она смотрела на меня так, будто узнавала.

Её лицо… точно такое, как моё?

Мурашки побежали по спине.

Это невозможно. Совпадение. Галлюцинация от усталости.

Я оторвала взгляд и воткнула наушники, вкручивая громкость на максимум. Моцарт. Математика в звуке. Вот что мне нужно.

Я закрыла глаза, стараясь не думать о девушке, о книге, об этом внезапном, иррациональном страхе, заползшем под кожу.

Когда я открыла их снова, девушка исчезла.

Там, где она сидела, — никого. Только бетон, окрашенный в жёлтый цвет предупреждающей полосы.

И в этот момент раздался вой приближающегося поезда. Свет фар вырвал из темноты туннеля.

Я сделала шаг вперёд, чтобы лучше видеть табло.

И в этот миг сумка на моём плече вдруг дико перевесилась — будто груз удвоился.

Тот чёрный том внутри… он сдвинулся. Ударил в бок с такой силой, что я пошатнулась.

Не вперёд. В сторону.

К самому краю платформы.

Нога на мгновение зависла над пустотой.

Подо мной — рельсы. Тёмные, маслянистые.

Грохот поезда заполнил собой всё.

Свет бил в глаза, ослепляя.

В последнюю долю секунды я попыталась поймать равновесие, откинуться назад. Но сумка снова дёрнулась — неудержимо тяжёлая, как якорь.

Она потянула меня за собой.

Я не упала.

Я шагнула.

Шагнула в грохот, в свет, в пустоту.

И мир не перевернулся. Он просто… погас.

Последним, что я увидела перед тем, как тьма и холод поглотили всё, была жёлтая предупреждающая полоса, уходящая из-под ног.

И ощущение: это не случайность.

Это был ход в игре, правил которой я не знала.

Но игра уже началась.

А потом осталась только тишина.

Ледяная. Абсолютная.

И чужой голос, пробивающийся сквозь неё, словно из-под толщи льда:

«…Элис? Это ты?»

Но это был не вопрос. Это было утверждение.

И звучал он не извне. Он звучал у меня в голове.

Кому он принадлежал?

Глава 2. Испытание извне.

Сознание вернулось не вспышкой — просачиванием, медленным и мучительным, как будто я тонула в смоле, и каждая мысль пробивалась сквозь толщу, густую, липкую, дышащую. Первым вернулось не зрение — чувство. Холод. Он не окружал — он жил внутри. Пульсировал в висках, ворочался в суставах, выдыхался из лёгких вместе с воздухом, оседая на зубах ледяным налётом. Я лежала на чём-то жёстком, неровном, и это «что-то» не было ни кроватью, ни землёй. Это было каменное ложе, хранившее память о множестве тел, лежавших здесь до меня, — и ни одно из них не встало.

Я заставила веки разлепиться. Надо мной — не потолок студии, не свод метро. Каменное нёбо, уходящее во тьму, теряющееся на высоте, которой не должно быть у человеческого жилья. Своды уходили в черноту, и там, в этой черноте, угадывалось движение — не крыс, не птиц, а чего-то, чему не нужно света. Свет исходил от призрачных голубоватых шаров, парящих без опоры, и был он безжизненным — светом лампы в морге, под которым кожа становится воском, а губы — синими.

Я попыталась пошевелиться. Тело отозвалось тупой, чужой болью и странной лёгкостью — будто из костей вынули сердцевину, оставив только хрупкую, звенящую скорлупу. Я подняла руку перед лицом. Длинные пальцы, тонкие, без маникюра. Кожа — фарфоровая, почти светящаяся в этом мёртвом свете, и под ней — синие прожилки, река без жизни. Ни одной знакомой родинки. Ни шрама от паяльника, который я заработала в пятнадцать, пытаясь починить сломавшийся ноутбук. Чужая рука. Чужое тело дышало моими лёгкими, смотрело моими глазами, и где-то в его глубине, под слоями этой бледной, вязкой плоти, Элис Вейт больше не было.

Паника ударила не криком — немотой. Я открыла рот, но воздух вошёл внутрь, не найдя выхода. Горло сжалось в ледяной узел. Я могла лишь хрипло втягивать в себя этот запах — озон, пыль и ещё что-то: сладковатое, гнилостное, пахнущее так, как пахнет запертая комната, куда годами никто не входил. Я заставила себя сесть. Голова качнулась, будто отдельно от тела, в висках застучало — медленно, глухо, как молот по сырой земле.

Вокруг был каменный мешок. Узкая кровать с жёстким матрасом, застеленным грубой тканью — серой, как пепел. Стол, стул, шкаф. Свеча в железном подсвечнике, оплывшая, давно погасшая. На спинке стула висела одежда — длинная серая туника, тёмные штаны, тяжёлый плащ. Реквизит для исторической реконструкции, но потёртости на рукавах были настоящими, следы пальцев на вороте — и на манжете бурое пятно, засохшее, потемневшее, въевшееся в ткань так глубоко, что никакая стирка уже не взяла бы его. Я смотрела на это пятно слишком долго.

Лео. Чёрная книга. Метро. Поезд. Мысли приходили обрывками — кто-то рвал фотографии моей жизни, оставляя только углы, выжженные края, фрагменты, в которых невозможно узнать целое. Я помнила падение. Помнила грохот. Помнила девушку на платформе. Её пустые глаза смотрели сквозь меня. Тогда я думала — в никуда. Теперь я знала: она смотрела в это. В эту комнату. В это тело. В ту секунду, когда я ещё стояла на жёлтой полосе, а она уже видела, куда я упаду.

«Где я?» — вопрос был идиотским. Ответ висел в воздухе — тяжёлый, липкий, неотвратимый, как приговор. Он был в этом камне, источающем холод, как больной — жар; в этом свете, который не грел, не обещал, просто существовал; в чужом теле, которое дышало моим дыханием, но билось не моим пульсом. Он был в тишине. Не в той пустой тишине, которую заполняют звуки, а в той, что сама заполняет тебя — вползает в уши, оседает в гортани, сворачивается клубком в груди.

Я встала. Ноги подкосились, я ухватилась за край стола — шершавое дерево, реальное, единственное реальное в этой комнате. Под ладонью — сучки, царапины, чьи-то инициалы, вырезанные ножом много лет назад. Я водила пальцем по буквам, не читая их, боялась прочесть. Моё отражение замерцало в маленьком овальном зеркале, прислонённом к стопке книг. Я подошла ближе, не дыша.

Из зеркала на меня смотрела она. Девушка-призрак с платформы. Лицо — острые скулы, впалые щёки, кожа цвета старого пергамента. Глаза — огромные, тёмно-карие, как влажная земля после дождя, но сейчас в них плескалось то, чего не было в той, другой: паника. Чистая, неконтролируемая, звериная. Волосы — единственное живое пятно в этом бледном, умирающем лице. Густые, тяжёлые, цвета каштана в мокрой коре, они падали ниже груди, струились, дышали. Казалось, они всё ещё помнят солнце, которого их хозяйка не видела много лет. Я дотронулась до щеки. Холодная кожа отозвалась прикосновением — упругая, живая. Моя. Теперь моя.

Элис. Имя пришло не как воспоминание — как вода сквозь трещину в камне: тонкой, ледяной струёй, просачиваясь, заполняя пустоты, которые я даже не успела осознать. Элис Вейт.

Удар в висках — не боль, не вспышка. Трещина. Обрывок: тот же каменный коридор, строгий мужчина в тёмных одеждах — лицо, высеченное из гранита, глаза, в которых нет возраста. Его голос: низкий, без эмоций, как зачитанный приговор. «Твоя сила — не дар, Элис. Это клеймо. Спрячь его. Забудь. Или они найдут тебя и сотрут с лица земли, как ошибку».

Я зажмурилась, пытаясь удержать образ, но он таял — быстро, жадно, как иней на тёплом стекле. Остался только страх. Леденящий. И странное чувство узнавания. Словно я читала об этом. В книге. Длинной. Скучной. С непонятными схемами, похожими на чертежи пыточных устройств.

Книга. Я обернулась дико, судорожно, вцепилась взглядом в углы комнаты, в пол, под кровать. Где моя сумка? Где ноутбук, телефон, книга Лео? Ничего. Только местный, грубый шопер, пылящийся под столом. Я рванула к нему, упала на колени, вытряхнула содержимое — пальцы не слушались, немели от холода, которого не было. Несколько странных монет. Кусок чёрного хлеба — чёрствый, с зелёной плесенью в трещинах. Клочок пергамента с записями на том же искажённом, почти латинском языке — буквы плясали, острые, колючие, словно писала рука, которой было очень холодно. И маленькая, потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте. Не та, большая. Но переплёт — того же чёрного цвета.

Я открыла её дрожащими руками. Страницы были исписаны тем же почерком, что и на пергаменте, — угловатым, нервным. Чернила местами расплылись — от воды? От слёз? Это был дневник. Дневник Элис.

«…отец говорит, мои глаза выдают меня. Надо научиться смотреть вниз…»