Валериан Маркаров – Гении тоже люди… Леонардо да Винчи (страница 8)
– Нардо, мальчик мой, – сказала она тихо, – нас разлучил твой дедушка. Он считал, что тебе будет лучше с ним и твоим отцом, чем с родной матерью…
– Но почему все мои друзья живут с мамами, а я – нет? – наивно спросил Леонардо, глядя в глаза матери. – И почему мои дедушка с бабушкой, и отец с его женой Альбиерой никогда не вспоминают о тебе? Каждый раз, когда я спрашиваю, они говорят, что ты не Мама, а просто Катарина. И просят не задавать много вопросов – мол, не на все из них есть ответы. Расскажи мне, что случилось? Я хочу знать.
Его пытливый взгляд пронзил душу Катарины. Она почувствовала, как горячая кровь приливает к щекам, как колющая дрожь, исходящая из самого сердца, медленно спускается вниз – до кончиков пальцев ног. Тяжело вздохнув, она положила правую руку на округлившийся живот и начала свой рассказ – тихий, душевный, полный откровения:
– Нардо, ты уже подрос, и, быть может, настало время рассказать тебе правду о том, что произошло. Ведь одному Иисусу известно, когда мне еще удастся увидеть тебя вновь… Я родилась в бедной крестьянской семье, но, как говорили мои предки, наш род имеет благородное происхождение – восходит к тем англичанам, которые более века назад пришли служить Италии под началом военачальника Джованни Акуто. Хотя твой отец и дед считают, что это всего лишь легенда, Бог видит – это истинная правда!
Она тихо продолжила:
– Мне пришлось работать с детства, чтобы помочь семье. Я служила на Постоялом дворе: помогала на кухне, убирала, стирала белье для проезжающих путников. Однажды в нашу таверну заехал молодой человек – красиво одетый, видно, богатый. Это был Пьеро, твой будущий отец. Его называли сыном богатого землевладельца и потомственных нотариусов из Винчи. Он работал во Флоренции. Ему было 25 лет, и он умел производить впечатление на простых девушек, обращая на себя внимание – теми жестами и словами, которые для нас, простолюдинок, были редкостью.
– Отец его, твой дед Антонио, был человеком строгих нравов, и Пьеро приходилось выдумывать предлоги, чтобы тайно навещать меня в Анчиано. Вскоре наши отношения стали серьезными, хотя я, невинная и невежественная в делах любви девушка, пыталась сопротивляться и молила Пречистую Деву Марии о помощи. Но настойчивые слова любви Пьеро покорили меня. Он обещал жениться. И я полюбила его всем сердцем и душой, уступив порыву чувств и зову самой природы.
– Тогда я не думала о том, примут ли меня, простую девушку, в почтенное семейство. Позже я узнала, что дед Антонио говорил твоему отцу: «Не быть тебе моим наследником, если женишься на этой служанке».
– А потом я стала ждать тебя, сынок, – тихо продолжала Катарина, – с трепетом и порой с некоей опаской наблюдая, как растёт день ото дня мой живот, и с замиранием ощущая, как твои ножки стучат в моё сердце.
Незадолго до твоего появления на свет приехали Пьеро с отцом. Я видела, как они разговаривали – даже, казалось, спорили с моей матерью. В разговоре этом сэр Антонио выкрикнул жестокую обиду: мол, «породистый жеребец может покрыть ослицу – и получится мул. Но мулу не место в семье нотариуса!»
Затем меня позвали, приказали сесть в повозку и увезли в Винчи, в огромный фамильный дом твоей семьи. Там мне суждено было родить тебя.
Повитухе долго не удавалось помочь мне разрешиться, но в пятницу – или уже в субботу – в три часа ночи, 15 апреля 1452 года, на свет появился ты, Нардо. Говорят, мои долгие предродовые стенания не давали уснуть соседям, а твой долгожданный, громкий крик разбудил всех петухов, а за ними – весь Винчи!
Городок знал, что в семье Синьора Нотариуса вот-вот появится первенец. Люди судачили обо мне, обсуждая мою греховность и сомневаясь в моей честности. Но что бы тебе ни говорили, Нардо, знай – ты плод большой и светлой любви, а не просто похоти. Ведь в этом случае ты был бы бездарным и глупым ребёнком. Но тот, кто рождается при великой любви и глубоком желании, обязан обладать великим умом и добротой.
Катарина, рассказывая, иногда отводила взгляд – будто прикованный к чему-то невидимому – в глубоких переживаниях и сомнениях. Но вот она заметила, как сын смотрит на неё с неподдельной нежностью, глаза его блестели словно две капельки росы на весенней траве. Леонардо настойчиво просил продолжить.
Она улыбнулась, сжав ладони и тихо сказала:
– Хорошо, сынок… Ты заслуживаешь знать всё. Это твоя история – история твоей жизни, и ты вправе слышать её от своей матери.
– Мы с твоим отцом не состояли в браке, Нардо, – вздохнула она, – и потому считается, что ты родился вне закона. Но, к чести Пьеро и сэра Антонио, ты сразу же был признан частью их знатного семейства. Они поспешили устроить торжественный обряд твоего крещения в церкви Санта-Кроче – той самой, что стоит в центре Винчи.
Твой дед запретил мне присутствовать на этом обряде. Я затаилась неподалёку, словно разбойник, что скрывается от поимки, с замиранием сердца наблюдая, как тебя, уже покрещённого по всем канонам католической церкви и укутанного в дорогое покрывало, бережно вынесла на руках твоя бабушка Лючия.
Пьеро позже рассказал мне, что при крещении тебе было дано имя – Леонардо де Сэр Пьеро де Антонио. Леонардо – красивое имя, только очень длинное! Тогда Пьеро пообещал, что отдаст мне тебя, ведь ты нуждался в грудном молоке, а у меня его оказалось столько, что я могла бы досыта прокормить ещё одно дитя. Так и случилось – вскоре после твоего рождения нас обоих отправили в дом моих родителей, в деревню Анчиано.
Пьеро приезжал к нам всего несколько раз по воскресеньям после службы, но с каждым разом стал появляться всё реже и реже.
Однажды хозяйка таверны, где я продолжала трудиться – то стряпухой, то прачкой – прошептала мне на ухо, что узнала о женитьбе твоего отца. Да, это оказалось правдой. Он взял в жёны шестнадцатилетнюю Альбиеру Амадори, знатную девушку из самой Фьоренцы. Я не знаю, была ли между ними любовь, или это было очередное любовное покушение Пьеро на девушку из богатого рода.
Но это уже не имело для меня значения. В глубине души я хранила свою первую любовь – к твоему отцу.
Главное, что ты был со мной, Нардо! Я всегда мечтала о сыне и была счастлива, что судьба подарила мне тебя! Ты уже четыре года жил со мной в Анчиано, и нам никто более не был нужен!
Я была безгранично рада наблюдать, как ты растёшь умным и любознательным мальчиком, задающим столько трудных, непонятных мне вопросов, на которые у меня не было ответов!
Но в семье твоего отца не было счастья, – тихо продолжала Катарина, бережно касаясь хрупкой души сына. – Там так и не раздался детский смех, несмотря на все старания Пьеро, а в этом деле он был, ах, как искушён.
А потом случилось страшное. Одним воскресным утром нежданная повозка остановилась у нашего покосившегося домика – и в ней прибыли Пьеро с сэром Антонио. Они вырвали тебя из моих объятий, объявив, что увозят тебя на воспитание в свой дом в Винчи.
Меня же, чтобы я не наложила на себя руки от отчаяния, спустя всего три недели, сначала уговорами, а потом и силой, сэр Антонио выдал замуж за известного в нашем округе задиру Аккатабрига. За меня он дал хорошее приданое, чтобы, как говорил твой дед, «покрыть мой грех». На эти деньги Аккатабриг купил небольшой надел оливковой рощи и взял в аренду кирпичный завод у нас в Анчиано – там мы с ним и живём сейчас, в гончарной мастерской при заводе.
Он человек с тяжелым характером и не любит меня. Если бы любил – давно бы оторвался от своей бутыли вина, которое пьёт в больших количествах. После очередной рюмки он, словно ветряная мельница, машет кулаками во все стороны, готовый сразиться хоть с самим Иисусом. В эти моменты, не приведи Господи, попасться ему под горячую руку – это страшно. Как шепчут старшие селяне, он до смерти забил свою первую жену, уставшую терпеть его пьянство и побои.
Катарина замолчала, опустив голову и уставившись в сочную траву луга. А потом снова посмотрела на Леонардо:
– А как ты, Нардо? Как тебе живётся в Винчи? – в её голосе звучала глубокая усталость от тяжести рассказанного.
Маленький Леонардо сидел перед ней на мягкой траве, поджав колени к животу и внимательно глядя на мать грустными, всепонимающими глазами. Рассказ Катарины потряс его детское сознание – казалось, теперь уже ничто не вернёт ему ту радость и безмятежность, в которой он пребывал совсем недавно, созерцая окружающую природу и её чудеса. Мать нетерпеливо смотрела на небо, будто само раскалённое солнце торопило её домой. Леонардо заметил это и, собрав остатки детского мужества и попытался изобразить хотя бы тень улыбки – чтобы подбодрить и мать, и самого себя. Он начал свой рассказ о жизни в Винчи:
– Мама, со мной всё хорошо, не волнуйся. Отец и приёмная мать заботятся обо мне. Да-да, дона Альбиера очень добра.
– Сынок, ты так учтив и умен, что понравился бы даже самой ревнивой мачехе, – улыбнулась Катарина. Леонардо ответил ей мягкой улыбкой и продолжил:
– Бабушка Лючия любит и балует меня, всегда поёт тихие колыбельные перед сном и печёт вкусные берлингоццо с поджаренной в сметане корочкой! Правда, дед очень строг со мной, но он таким бывает со всеми. Когда сердится, требует, чтобы я называл его не «дед», а «синьор». Потом, в который раз, строгим голосом напоминает, что его отец был хранителем какой-то там печати и послом республики, и мне надлежит более почтительно относиться к тем, кто носит такие титулы, имея в виду, конечно, себя, – Леонардо наивно улыбнулся, почти засмеялся.