Валериан Баталов – Шатун (страница 2)

Услышав тяжелые шаги за дверью, Кондрат замолчал.

— С миром, с богом, Федот Игнатьевич! — в один голос, дружелюбно встретили соседа Кондрат и Еремей.

В ответ Федот буркнул что-то невнятное, разделся возле порога, на ощупь повесил шабур и колпак. Прошел к столу, перекрестился на темный угол.

— Овдя! Огня бы нам. Принеси, добрая,— попросил Еремей.

— Погоди, Ерема, лучину нащеплю,— в темноте отозвался женский голос.

— Да ты, Овдя, попроворнее. Гостей потчевать надо.

— Погоди, говорю, Ерема.— Овдя, кряхтя, подтащила к столу что-то тяжелое, с грохотом поставила на пол. Потом из горницы вынесла зажженную лучину, ловко приткнула ее к колышку, вбитому в короткую чурку, которую только что поставила.

Желтый огонек вырвал из темноты полстола, часть узкого окошка, хмурые иконы на треугольной полочке, в углу, над столом. Промелькнули в свете лучины руки и длинная толстая коса жены Еремея Авдотьи Евдокимовны.

— Поесть, добрая, неси на стол,— вежливо распорядился хозяин.— А вы, Федот Игнатьевич и Кондрат Антонович, сразу за стол подвигайтесь. Овдя-то у меня шустрая, разом управится!

Первая жена Еремея умерла, оставив мужу двоих сыновей и дочь. Вскоре он женился на второй. Авдотья Евдокимовна была лет на десять моложе мужа. Детей у нее не было. Жили хорошо, но года через два после женитьбы на спине у Еремея стал расти горб. Рос он быстро, и еще через год так скорежило старика, что стал он ходить согнувшись, не поднимая головы, на которой засверкала лысина. С тех пор смотрел он всегда исподлобья. Седая жидкая, как у козла, бороденка клином плотно прилегала к груди, да так постепенно и выгнулась.

Соседи по-разному определяли причину его болезни. Одни говорили, что бог наказал Еремея за молодую жену, другие уверяли, что кто-то, по злобе, опоил его вредными травами. Но как бы то ни было, а только под старость прозвали его Горбатым козлом и только из уважения прямо в глаза не называли этим обидным прозвищем.

Авдотья проворно накрыла на стол; принесла хлеб, нарезала и разложила кучками. В двух продолговатых глиняных чашках поставила белую рыбу сигового посола, наложила большими кусками засоленное и высушенное лосиное мясо.

— Чем богаты, тем и рады, люди добрые,— каждый раз приветливо приговаривала хозяйка, подходя к столу.

— Подвигайтесь, мужики, за стол, подвигайтесь,— так же, как и жена, гостеприимно приглашал хозяин. А сам приподнял с заподни крышку, прислонил ее к печи и по лесенке осторожно спустился в подполье.

Кондрат поспешно пролез за стол под иконы, точно боясь, что кто-то другой займет это место. Федот с трудом протиснулся за стол с другой стороны. Еле освещенное светом лучины, узкое, морщинистое лицо Кондрата казалось совсем маленьким, как морда лисицы, высунувшейся из темной норы. Огонек лучины то с треском разгорался чуть посильнее, то совсем почти потухал. От этого рыжая короткая бородка Кондрата, его маленькие, узкие глаза и кончики ушей, чуть торчащие из-под лохматых, редких волос, то скрадывались темнотой, и тогда светлыми пятнами выступали только щеки и лоб, то снова вырисовывались из угла. На груди у Кондрата тускло поблескивала продолговатая медная бляха с надписью, выдавленной посредине: «Десятский».

Кондрат очень гордился и должностью своей и бляхой. А как же? Выборное лицо, начальство. Ничего не скажешь.

Бляха закрывала почти всю тощую грудь старика, но Кондрат никогда не расставался с ней, носил за пазухой, чтобы в любой момент можно было выставить ее для всеобщего признания и устрашения.

Еремей в темноте на ощупь отыскал полуведерную корчагу.

— На, Овдя. Возьми, добрая,— чуть слышно донесся из подполья голос хозяина.

Авдотья помогла вынести корчагу и тут же поставила на пол. Еремей, не спеша, вылез из подполья, перенес корчагу на край стола. Авдотья тем временем зажгла новую лучину, а догоревшую бросила в печь. Потом подала мужу маленькую глиняную кружку.

— Ешьте, мужики, ешьте. А я-то сейчас,— приговаривал Еремей, наливая вино из корчаги в кружку. Потом и он сел на короткую скамеечку, подставленную женой.

Кондрат взял кусок лосятины, откусил и, не успев еще прожевать, пробормотал нараспев:

— Хорошо мяско... Это, поди, Еремей Гаврилыч, то еще, что мы с Тихоном твоим разом двоих ухлопали?

— То.

— Здо-ро-венные были сохатые. Собаки их в половодье в Крутой хобот загнали...

Хозяин протянул полную кружку Федоту:

— А ну, Игнатыч, испробуй... С нами бог.

— Ты уж, Еремей Гаврилыч, по чину, по старшинству, как говорится, начинай,— Федот посмотрел в сторону Кондрата,— чин почитать нужно.

Кондрат задрал голову, глянул на иконы, перекрестился.

— Да простит всевышний грехи наши,— скороговоркой произнес он и разом выпил, опрокинув кружку. Дрожащей ладонью он провел по губам, по бородке, удовлетворенно крякнул, громко фыркая раздутыми ноздрями, понюхал ломоть хлеба.— Хороша,— сказал нараспев и принялся за обе щеки уплетать рыбу, как есть, с чешуей и с костями.

Вторым выпил Федот. Пустую кружку подал хозяину. Закусывал медленно, спокойно. Кондрат искоса посматривал на широкое, скуластое лицо соседа и думал про себя: «Пить может. Здоров, как черт».

Еремей пил стоя, с трудом выгибая грудь. Пил долго, маленькими глотками. Оттого, что горб мешал выпрямиться и откинуть голову, Еремею нелегко было справляться с кружкой. Вино тонкими ручейками текло по краям губ, скатывалось на выгнувшуюся теперь кверху острую бороденку, капало на пол.

Авдотья вместе с мужиками за стол не села. Она то меняла догоравшие лучины, то хлопотала за переборкой. Не подал ей муж и вина.

— Сижу вот с вами, братцы, ем, пью, а у самого думы из головы не выходят: кого будем в солдаты отдавать? Я уж всех в голове-то перебрал,— медленно, поглядывая то на Федота, то на Еремея, затеял прежний разговор Кондрат.— Ума не приложу,— развел он короткими руками.— Да оно, по-доброму сказать, и отдавать-то некого. Велик ли Налимашор? Все на виду, как у бедного мужика в амбаре. Вот и посудите сами. Вместе, выходит, думать будем. Ну, кого?..— Он опять развел сухощавыми руками.

— Дело — табак,— сказал Еремей и, помолчав, добавил: — Говорим — некого... А отдавать все равно придется. Закон. Царь-батюшка требует...

— Я, как десятский, законы должен блюсти,— вмешался Кондрат, достал из кармана табакерку — коробочку из бересты, взял из нее щепотку истертого в пыль самосада, поднес к ноздре, громко фыркнул, чихнул и, закрыв глаза, помотал головой.

— Так вот я и говорю,— снова начал Еремей,— некого. Моих двое...

— Ты что же, Ерема?! — испуганно встрепенулась Авдотья.— Своих-то... Побойся бога.

— Не суйся, Овдя. Не бабьи лясы точим. — строго оборвал жену Еремей.— Моих, значит, двое. Ну хоть так, хоть эдак, не подходят мои...

— Твои, Еремей Гаврилович, не подходят,— не дал договорить Кондрат,— и у меня, пожалуй, так... Старший — женатый. Дети есть. Не подлежит. А Захарка? Куда его? Хилый, ростом не вышел, животом мучается, да еще и поясница его одолевает...— Он снова достал табакерку.— Женить вот думаю Захарку. На будущий год... Свадьбу такую сыграем — на весь Налимашор! — Кондрат повеселел, стукнул кулаком по краю стола.— Все закачаются! Долго будут помнить десятского. Фиску Софронову засватую. Девка она толковая, а приданого мне не надо. Из беды ее выручу, в люди выведу сироту. Одна живет мучается. Домишко вот-вот развалится — поправить некому. Рановато отец с матерью души богу отдали, одну оставили девку. Царство им небесное.— Он повернул голову назад, посмотрел на темные образа, перекрестился.— Женится на ней Захарка, дети пойдут. А хозяйство справить сам помогу...

Федот слушал молча, тупо глядя на горящую лучину. Молчал и Еремей.

— Налей-ка, Еремей Гаврилович, еще по чарочке,— попросил Кондрат.— Веселей станет, языки развяжутся.

Еремей встал и снова начал наливать вино в кружку. Налив, вроде бы невзначай негромко пробормотал себе под нос:

— Старший у Федота Игнатьевича мужик толковый.

— Да он уж из годов вышел,— перебил Кондрат.— Куда его... Хозяйство, дети. Максимка — так тот еще не дорос.

Федот не вступал в разговор. Он молча выпил вторую кружку, горящей лучиной припалил туго набитую трубку, задымил и задумался.

Он, конечно, понимал, к чему клонится дело. Никто и слова не сказал о его среднем сыне, но в мыслях и у Кондрата и у Еремея весь вечер стоял Тимоха. Думал о нем и Федот.

«Хотел я его женить... Невесту нашел, работящую, смиренную. Так нет, воспротивился, не покорился родителю. «На что, говорит, мне эта Марфа? Я, говорит, получше невесту найду...» Фиску, сказывают, сватать хочет. Против отца идет, варнак, самовольничает. А так, конечно, работящий, дома по хозяйству помогает. Ну, да, кроме него, все равно сдавать некого... Так, видно, и будет».

Не дождавшись от Федота ни слова, Кондрат и Еремей тоже замолчали. Кондрат, беспокойно кося глазами то на того, то на другого, без надобности перекладывал с места на место недоеденный кусок хлеба. Еремей помогал Авдотье менять лучины, хоть она и одна справлялась с этим делом.

Федот тем временем докурил трубку, выбил пепел, снова набил табаком.

Еремей отломил кончик горящей лучины.

— Терпеть не могу табачников. Один в нос табак пихает, другой дым глотает. Ну какая в нем тебе радость? — сказал он, протягивая Федоту тлеющий уголек.