Валериан Баталов – Шатун (страница 3)

Федот не ответил. Он не спеша раскурил трубку, глубоко затянулся и неожиданно хлопнул широкой ладонью по краю стола:

— Тимоху моего в солдаты сдадим. Вот кого. И нечего больше гадать да рядиться.

Кондрат вздрогнул, недоверчиво во все глаза уставился на соседа. Еремей — тот даже привстал и, пристально глядя в лицо Федоту, пытался угадать, не шутит ли тот.

Уставившись в пол, Федот еще раз затянулся и твердо, как отрубил, повторил:

— Тимоху моего в солдаты сдадим. Вот кого.

И не только твердость, а вроде бы злость прозвучала в этих словах.

— Федот Игнатыч человек прямой. Не может он душой кривить,— чуть не шепотом, боязливо проговорил Еремей.

— Честный ты человек, Игнатыч,— облегченно вздохнув, точно с плеч свалил шестипудовый мешок, сказал Кондрат.— Не любишь ты, Игнатыч, неправду. За то и в почете ходишь.

Федота не радовали эти льстивые слова. Он и сам еще до конца не понял, так ли решил дело.

— Ладно, Еремей,— все с той же скрытой злостью сказал он,— наливай еще по кружке.

— Да за ради бога. Неужто мне жалко? На здоровье,— заспешил Еремей, встал, налил полную кружку и на этот раз первому подал Федоту.

Кондрат спрятал бляху за пазуху, глянул на иконы, перекрестился.

— Делу конец, гуляй молодец. Можно и еще...— Он выпил полкружки, хотел отставить, да, видно, пожалел и с трудом допил до конца. Понюхал хлебную корку, вытер губы ладонью и вдруг запел тонким, писклявым голоском:— Пей, пой, веселись...

Федот уперся руками об лавку, осторожно вылез из-за стола:

— Спасибо на угощении. Я, Гаврилыч, домой подамся. Боюсь, Лукоша меня не потеряла бы... Да пусть Авдотья Евдокимовна простит...

Он скомкал шабур, вместе с колпаком сунул под мышку и вышел.

Глава вторая

ТРЕВОЖНАЯ ВЕСТЬ

Чуть только в низком окошке забрезжил рассвет, Федот открыл глаза. Он лежал на полу, на старой изорванной шубе — понитоке. Возле головы валялась большая подушка...

Федот медленно провел ладонью по животу, пощупал вышитый ворот белой рубахи, согнул ногу, чтобы убедиться, разут ли он. С трудом передвинул тяжелую голову на подушку и стал вспоминать:

«Тимоху нашего в солдаты отдавать... Это я сам так сказал... Под окном Серко меня встретил, залаял было, заскулил. Потом хвостом завилял... На крыльцо поднялся — это помню, а вот дальше уж ничего не помню. Сапоги-то кто с меня снял? Лукоша, должно быть, кто же еще?»

— Лукоша, а Лукоша! — Федот повернулся на бок и приподнялся на локте.

С печки послышался сонный голос:

— Щего тебе, Федотушка?

— Штаны старые подай да рубаху.

— Сейщас, Федотушка.— Лукерья спустилась с печки, подошла к лавке.— Ждесь они. С вещера сюда клала. На вот, Федотушка. Никак, куда собираешься? В такую-то рань. Еще куры на насесте сидят...

— Куры пускай сидят. А у нас ворота, того гляди, завалятся. Столбы подгнили. А ты — куры... Курица не птица, баба не человек. Попить дай-ка чего похолоднее.

— Сейщас, Федотушка.

Федот большими глотками выпил полтуеска вчерашней кислой браги, громко крякнул, вытер бороду ладонью и вышел на улицу.

Лукерья затопила печь. В ней жарко запылали с вечера заложенные березовые поленья. От этого в горнице стало светлее. Тимоху разбудил треск жарко топящейся печи. Он полежал еще немного с открытыми глазами, спустился с полатей и вышел в сени умыться.

Когда он вернулся, Лукерья уже ставила на стол горячие шаньги и масло, растопленное в глиняной чашке.

— Видать, мам, праздник какой сегодня? — утираясь длинным холщовым полотенцем, спросил Тимоха.

— Не. Так надумала испещь, горяченьким угостить. Садись ещь, сынок. А я пойду тятьку пожову.

Федот от завтрака отказался. Может, не хотел отрываться от работы, а может, со вчерашнего похмелья не хотелось есть.

— Я, Лукоша, поработаю, а тогда уж и поем...— ответил он жене, и она тут же поспешила в избу.

Максимку она будить не стала: «Некуда ему спешить, пусть поспит еще малость», а сама присела к краю стола, рядом с сыном, поправила прядь волос, свисшую ему на ухо, пристально посмотрела в лицо.

— Ещь, сынок. Ещь, горященькие... А тятька с Максимкой потом. Я им согрею.

— Что ты, мам, на меня, как на икону Миколу, сегодня глядишь? — густым басом обидчиво сказал Тимоха.

— Щует сердце недоброе,— помолчав, печально прошептала Лукерья.

— Брось ты, мама, придумывать,—сказал Тимоха, встал из-за стола, потер друг о друга жирные ладони и перекрестился на иконы.— «Недоброе»... Пойду-ка лучше морды посмотрю. Может, рыба попалась...

— Иди, сынок, с богом. Да береги себя. Щтобы все ладно было.

— Не тужи, мам, ничего со мной не станет. Не маленький.

В сенях Тимоха взял зобню[3], вскинул на плечо лодочное весло, распахнул дверь и увидел отца за работой. С утра тот успел выкопать ямы на месте старых ворот, обтесал бревна для столбов. Услышав шаги, Федот обернулся.

— Тимоха, а Тимофей! — Так он впервые назвал сына.

— Чего, тятя?

— Подь-ка сюда. Помоги столбы в ямы опустить. Толстые да сыроватые. Комли кремневые... Одному-то мне не под силу.

Тимоха не спеша спустился с крыльца, положил на траву весло и зобню; вразвалку подошел к толстому двухсаженному бревну, проворно поставил его, обхватил крепкими мускулистыми руками, с силой прижал к груди, оторвал от земли тяжелый комель и, шагнув к яме, расслабил руки. Тяжелый комель скользнул вниз и с глухим стуком упал на дно ямы. Так же легко справился Тимоха и со вторым бревном.

Федот стоял поодаль, смотрел на сына и думал:

«Силен, дьявол... Не зря, видно, говорят, что в отца пошел. Молодым-то и я так вот бревна ворочал. Теперь уж не то... А бывало...» — Федот усмехнулся, вспомнив давний случай.

Как-то раз, много уж лет тому, в престольный праздник сговорились ребята «поучить» Федота. Набросились впятером. Он стряхнул их, встал спиной к бане и сказал:

«Погодите драться-то, ребята. Дайте варежки сниму».

Он снял варежки, ухватился рукой за нижний венец бани, приподнял его и сунул туда варежки. А когда выпрямился да оглянулся, тех ребят и след простыл...

Тимофей поднял зобню и весло и пошел было, но Федот снова окликнул его:

— Тимоха, а Тимофей!

— Ну?

— Сходка у нас вчера была,— сухо сказал Федот, не глядя на сына.

— Ну и что? — без интереса откликнулся Тимоха.

— Думали-гадали, кого в солдаты отдавать.

— Ну и что? — все так же буркнул Тимоха и вдруг почувствовал, как тревожно забилось сердце.

— Тебе, видно, придется послужить государю,— уже поласковее сказал Федот.

— Ну и что? — преодолевая тревогу, повторил Тимоха так спокойно, будто он давно знал об этом и будто эта весть его ничуть не беспокоит. Он лениво отвернулся и по узкой тропинке между грядками неторопливо пошел к речке.

— А ты не серчай на меня, Тимофей. Не виноват я перед тобой. Сам понимать должен — некому больше. А закон государев надо блюсти...— вдогонку сыну говорил Федот.

Подойдя к речке, Тимоха сбавил и без того неторопливый шаг. На лбу у него выступили капли пота. Он остановился, вытер пот рукавом и задумался: «Меня одного из Налимашора в солдаты». Он ногой столкнул лодку с берега. Легко покачиваясь, она поплыла от берега. Тимоха придержал ее веслом, притянул к себе. Бросил зобню на дно и уселся сам.

Федот тяжело опустился на старый поваленный столб, набил трубку, высек огонь и задымил.

«Или я крутовато вчера...— подумал он.— Свой ведь... По хозяйству помогает. Работящий. Заступиться бы, может? Служба-то солдатская, сказывают, не слаще каторги. Вернется ли?.. Сосед, покойный Тереха, вернулся, да прожил недолго. Хворый пришел, еле ноги домой приволок, царство ему небесное...»

Взгляд Федота, то ли жалостливый, то ли злобный, провожал утлую долбленку по темной глади реки, пока кряжистая фигура Тимохи не скрылась за Крутым хоботом.