Валери Перрен – Забытые по воскресеньям (страница 26)
В пятидесяти метрах от дома он уже различает голоса Кристиана и Алена, они в саду. Звонко смеются их девушки. Он толкает калитку, петли смазаны и не скрипят. Еще утром скрипели… Кто их смазал?
Он заходит в прохладный дом, моет на кухне руки с хозяйственным мылом, оттирает пальцы и чистит ногти. Смотрит на свое отражение в зеркале. Виски поседели… Его с детства звали Американцем – из-за красивой внешности, – и он долго ненавидел это прозвище: оно наводило на мысль, что его мать связалась с солдатом-янки после Освобождения. Потом Арман привык, перестал обращать внимание. Если коллеги спрашивали: «Как дела, Американец?» – он не обижался. В здешних местах люди не зовут друг друга по именам, придумывают другое гражданское состояние и насмешливые прозвища.
Он проголодался.
Эжени приготовила кускус с морепродуктами, любимое блюдо Алена. Бульон варится на среднем огне. Он приподнимает крышку, вдыхает аромат и закрывает глаза. Нужно продлить удовольствие, оттягивающее встречу с мальчиками. Через несколько минут он их обнимет.
После отъезда сыновей в Лион время тянется невыносимо медленно, а дом кажется слишком большим. Восемнадцать лет два озорника переворачивали здесь все вверх дном, а теперь осталась пустота. В комнатах зажигают свет только для того, чтобы вытереть пыль. Больше всего ему не хватает велосипедных прогулок по утрам в воскресенье, чувства гордости за штурм холмов, потных футболок сыновей, их затылков и улыбок, похожих до невозможности. Двое мальчишек по цене одного, хотя Ален смелее Кристиана. И болтливее.
Он выходит из дома, раздвинув занавес из бусин. Они не виделись с Рождества. Семь месяцев – долгий срок. Сыновья не возвращаются в Милли с тех пор, как начали работать «в музыке». Он идет к ним вдоль огорода и замечает, что в этом году листья помидоров пожелтели раньше срока.
Он замечает ее не сразу. Она стоит спиной к нему. Только золотистые волосы сверкают на солнце, как зеркальца, которыми он слепит птиц в ветвях фруктовых деревьев.
Увидев отца, высоченный – метр восемьдесят восемь! – Кристиан вскакивает, чтобы обнять его. Он закрывает глаза, чтобы насладиться сладким запахом старшего (на 13 минут) сына. Ален хлопает его по спине, называет папой.
Она тоже встает, раздвигает слишком длинную челку, освобождая лоб. У нее светлая, почти белая, кожа, алый рот и ровные белые зубы. Они словно вознамерились вступить в спор с кожей. Он пожимает ей руку, говорит – вот дурак! – что у нее
«Очень рада…»
Он наливает себе портвейна. Лед не кладет. «Терпеть не могу лед!» В голову снова приходят мысли о море. О пенсии. О лице Аннет. Что это с ним? Обычно он о таком не думает. Обычно не думает. Во всяком случае, вот так:
«Что нового? В магазине дела идут отлично. Близнецы занялись импортом-экспортом. В моде тридцатиминутные синглы. Английская музыка попадает в десятку. Она лучшая. Ален между двумя клиентами сочиняет, Кристиан ведет бухгалтерию. Аннет покинула Швецию, чтобы жить во Франции и реставрировать витражи».
«Им нужна хорошенькая девушка, чтобы продавать пластинки и привлекать клиентов, так что Сандрин очень кстати к ним присоединилась. По субботам и воскресеньям Аннет тоже будет участвовать».
Арману кажется, что, если бы Аннет говорила по-шведски, он бы обязательно все понял.
У него было мало подружек. До Эжени он недолго встречался с одной девушкой, не сильно хорошенькой, но с прекрасной улыбкой, а потом познакомился с Эжени и очень скоро сделал предложение, попросил у отца ее руки. Период ухаживаний был стремительным – Арман словно бы хотел избавиться от тяжкой ноши. Могло показаться, что женщина должна была сказать ему «да», подарив спокойствие душе и возможность сидеть в любом месте на любой лавочке и дышать воздухом, пусть даже он никогда не имел подобной привычки. Его страстью был велосипед. Женитьбу он считал переходом в настоящую, взрослую, жизнь, расставанием с детством.
Дома у него был брат. В школе – только мальчишки. На работе – одни мужчины. А Эжени всегда была женщиной и никогда – девушкой.
Ночь прошла беспокойно, он почти не спал, хотя накануне лег раньше обычного, чтобы за ужином снова не сидеть рядом с ней.
Утром ее аромат заполнил весь дом. Стены пропитались ее запахом, впитали его. Он мог поспорить, что пахли не духи. Что это был ее природный запах.
Что с ним происходит? Он припомнил прежних невест Алена. С одной сын встречался год, она иногда ночевала в доме. Некая Изабель. Потом Ален ушел к другой. Кажется, к Катрин. Потом была Жюльетт. Нет, с этой встречался Кристиан. Девушки проводили в доме субботу с воскресеньем или вечер, все слишком сильно душились, одна носила черные колготки, и Арман находил это вульгарным. В отличие от Эжени он никогда не общался с подружками сыновей. По большому счету ему вообще не было дела до девушек. Он любил Эжени, хоть и не любил по-настоящему.
В конце каждого года она имела возможность встретиться с женами его коллег на обеде, который устраивал заводской комитет. Все пялились на ее мужа, который мысленно посмеивался над ревностью жены и только плечами пожимал в ответ на ее негодование.
Он никогда так не радовался, уходя из дома. Нет, радость ни при чем, дело в облегчении. Он почти бежит, хотя на часах всего три. Еще слишком рано, ну и ладно. Все, кроме «нее», утратило значение. Важна только невеста сына. Девушка из Швеции. Этим утром в нем как будто угнездилась опухоль. Он шагает по улице и знает, что теперь все изменится. Уже изменилось. Надо же, он никогда не замечал кирпичной стены перед заводом.
На работе он видит не узоры на тканях, а ее лицо и улыбку, слышит голос и спрашивает себя, зачем Ален тратит часы на сочинительство, когда может слушать волшебный голос невесты. Каждый слог ее речи похож на оперную арию. Впрочем, что он знает об опере… За всю жизнь он слышал всего одну, «Мадам Баттерфляй».
Накануне вечером, целуя сыновей, он мельком видел ее затылок. Она положила книгу на стол в маленькой гостиной и читала, склонив голову, а левой рукой машинально поглаживала правую. Он впал в прострацию. Смотрел и не мог насмотреться на ее волосы, стянутые в хвостик нарядной розовой резинкой, и руку, что двигалась от запястья к плечу и обратно. Теперь, следя за работой ткацких станков, совершающих почти непрерывное движение вверх и вниз, он видит только ее тонкие пальцы, руку с белой, как мел, кожей и ведет мысленный разговор с самим собой.
Что со мной происходит? Что такое? Я окончательно рехнулся. Молодость опьянила меня, вскружила голову, потрясла. Какой глупый пафос, старина! Приди в себя, опомнись!
И тем не менее в полдень он домой не вернулся. У него больше нет дома. Дом, огород, буфет, изгородь тоже ему не принадлежат.
Старший мастер спросил: «Все в порядке, Арман? Уже час, пора домой, старина…» Он прав, я старик. Мне тысяча лет. В следующем месяце стукнет пятьдесят, но как они прошли? Что я с ними сделал?
В конце концов он возвращается домой и узнает от Эжени, что «мальчики с девочками ушли на весь день». В ответ он только что не хватает жену на руки, чтобы закружить, как на балу, где они никогда не были, потому что она забеременела почти сразу после свадьбы и ему пришлось закатать рукава.
Зато сыновья развлекались вовсю. Кутили. Меняли подружек каждую неделю. Арман всегда смотрел на них, как на репродукцию красивого пейзажа в журнале, прежде чем перевернуть страницу.
– Почему ты так задержался? – спрашивает Эжени. – Сейчас разогрею остатки кускуса. Ты со вчерашнего дня сам не свой.
Поев, он зашел в комнату Алена и убедился, что Эжени уже навела тут порядок: кровать застелена, линолеум блестит. Постеры Алена все еще прикноплены к стенам.
Арман, в отличие от всего остального мира, никогда не путал сыновей. Все дело во взгляде. У одного – дерзкий, у другого – сдержанный, и так с самого детства. Мало одинаково сморкаться и улыбаться, дело решает взгляд.
Маленький чемодан Аннет стоит в углу. Между шкафом и тумбочкой. Он розовый. Арман никогда такого не видел. Да уж, шведы ничего не делают, как другие люди. Производят на свет сказочно красивых девочек, нарядные аксессуары для волос и розовые чемоданы. Он расстегивает молнию. Со вчерашнего дня он стал незнакомцем, новым человеком, кем-то, кого сам не знает. Тем, кто тайком обыскивает чужой багаж. Тем, кто ищет аромат.