Валери Перрен – Забытые по воскресеньям (страница 18)
– Старски.
Он смотрит на меня как на безумную.
– Он вызвал меня на допрос в связи с анонимными звонками из «Гортензий». Когда я произнесла фамилию Неж, он сразу вспомнил, что в той давней аварии остались неясные моменты.
Бабуля хватает палку и резко встает, хотя я не закончила с завивкой. Вцепляюсь ей в плечи и силой усаживаю в кресло, кажется, слишком грубо. Она замерла. Втянула голову в плечи. Наверное, испугалась. А мне стыдно. Начинаю думать обо всех моих «забытых», о той легкости, с которой взрослые люди обижают стариков, о жутких газетных историях, о затрещинах, которые персонал отвешивает старикам, о том, как их оскорбляют в домах престарелых. К глазам подступают слезы.
– Простите меня, но я хочу… чтобы вы ответили хоть на один из моих вопросов. Раз в жизни.
Я потерпела поражение. Они не ответят. А я больше никогда не повышу голоса. Сбрызгиваю лаком волосы бабули, и по кухне распространяется едкий запах, потом забираю седую голову в сеточку, которую она снимет завтра утром.
Дедуля оставил свой журнал на столе и вышел, чтобы собрать выброшенные Жюлем окурки.
Я опускаю дышащую горячим воздухом сушку на фальшбукли бабули и думаю, что нужно вернуться к Старски.
Я на все пойду, но правду выясню.
Глава 39
В 1944-м, через четырнадцать месяцев после ареста Люсьена, немцы бросают на обочине дороги одну из своих собак. Крупную, черную изголодавшуюся суку.
Она долго сидит у выезда из деревни, замерев в неподвижности, и смотрит перед собой.
Однажды вечером она следует за Элен до дверей бистро папаши Луи. Элен запускает ее внутрь, и псина ложится на пол, в опилки. Элен наливает ей миску супа и называет Волчицей.
В день Освобождения она угощает выпивкой всех в Милли. Даже женщин. Даже тех, кто всегда косился на нее, считая, что она слишком красива для хозяйки бара. Волчица, единственная выжившая немка на сотни километров вокруг, до поздней ночи наблюдает за пирующими.
Элен тоже пьет в этот день. Пьет за возвращение Люсьена. Пьет, потому что каждый день вздрагивает, ужасаясь его безмолвному отсутствию. Дверям, которые хлопают – она это слышит! – больше не хлопая. Несмятой наволочке на подушке, которую она каждое утро взбивает, прежде чем убрать постель. Отсутствию черных волосков на белых простынях. Тому, что одна переворачивает страницы и одна ест на краешке стола стоя, переворачивая пустые стулья ножками вверх.
Она шьет, надеясь, что он вернется – возможно, раненый, но живой. Она знает, что он не умер, что его сердце продолжает биться, но не знает, где и как. Чайка не вернулась. Элен пьет и думает, что тот, кто их выдал, может сейчас быть здесь, в толпе, чокается, выпивает и весело танцует на паркетном полу ее бистро. Но она не хочет ненавидеть. Только надеяться. Как надеялась научиться читать.
Мужчины возвращаются. В деревню, по домам, в ее бистро. Не все, но многие. Ветераны 1914–1918-го беседуют с теми, кто выжил на войне 1939–1945-го. Крестьяне, участвовавшие в двух войнах, до конца не верят, что выжили, когда поднимают рюмку и смотрят на фотографию Джанет Гейнор.
Каждый день в газете появляются новости о войне, словно пули, выпущенные в предыдущие годы, только-только попадают в цель. Становятся известны цифры потерь, доступны фотографии массовых казней и концлагерей. Свидетельства очевидцев, которые Элен не способна прочесть. И ни одной новости Брайлем! Она просит Клода, мальчишку, которого наняла на работу, тайком читать ей по вечерам, чтобы никто не понял, что она так и не научилась различать обычный шрифт.
Клод – хромой от рождения, его левая нога короче правой, поэтому он не отправился на принудительные работы. Мужчины попадали в рабство, а Клод учился читать и писать, за что Элен и выбрала его среди прочих, более опытных претендентов на место гарсона.
Каждый вечер Элен с благоговейным вниманием слушает газетные статьи о войне, запустив пальцы в шерсть Волчицы. Иногда, если слова звучат слишком жестоко, она просит его остановиться, глубоко вздыхает и кивком просит продолжать.
Иногда – об этом Элен узнает много позже – Клод сознательно выпускает самые трагичные описания жизни узников нацистских лагерей. Он заменяет некоторые слова на другие, и получается, что с одними узниками обращались лучше, чем с другими, они ели досыта и спали на чистых простынях.
По ночам, когда Клод уходит домой, Элен открывает гардероб и смотрит на вешалки с одеждой Люсьена. Он покинул дом в чем был. Она даже не успела сказать: «Люблю тебя!» Слава богу, что чайка последовала за ним. Элен надеется, что Люсьен правильно поймет это доказательство ее любви.
Она сшила новые брюки, пиджаки, рубашки и повесила рядом со старой одеждой. Люсьен сам решит, что будет носить, когда вернется. Мода изменилась. Американцы принесли с собой новые ткани. Интересно, понравятся ему эти фасоны?
В 1946-м Элен получает письмо, напечатанное на пишущей машинке Брайля. Из Лилля, от Этьена, отца Люсьена. Французское правительство сообщило, что его сын Люсьен Перрен, рожденный 25 ноября 1911 года, был депортирован и умер по дороге в Бухенвальд. Отныне, в книге актов гражданского состояния, Люсьен Перрен числится военнопленным, «павшим за Францию».
Бухенвальд. Она несколько раз прочитывает это слово пальцами.
Клод показывает ей Бухенвальд на карте. Отмеряет по линейке 905 километров от Милли. Элен смотрит на крошечную точку рядом с Веймаром, едва ли большую, чем игольное ушко. Едва заметную точку на сердце Германии. Она отказывается верить в смерть Люсьена и смотрит на карту так, словно ее нарисовали только и исключительно затем, чтобы указать ей, где он сейчас ищет знак, свет, птицу.
Надежда, как известно, передается, как грипп, и Клод берется за поиски. Пишет во все госпитали и больницы, принявшие на лечение военнопленных, в Красный Крест и все организации, ответственные за составление списков.
В каждый конверт Элен вкладывает рисованный углем портрет Люсьена, потому что все имеющиеся у нее фотографии либо нечеткие, либо сняты издалека.
Она просит Клода писать под каждым портретом:
Люсьен Перрен.
Вы знаете этого человека?
Я ищу любую информацию, которая поможет найти его.
Писать в: кафе папаши Луи, Элен Эль, Милли, Церковная площадь.
Глава 40
– Бабуля…
– Да?
– Почему в день аварии они не взяли нас с собой на крестины?
– Не знаю. Кажется, дедуля не позволил.
– Дедуля?
– Да.
– Из-за чего?
– Не знаю. По-моему, у Жюля был небольшой жар.
– Бабуля…
– Да?
– Что тебе сказали папа с мамой, прежде чем сесть в машину?
– До вечера…
Я перебираю в голове вечные вопросы, пока жду Старски перед невысоким зданием жандармерии. Я подкрасила губы блеском и наложила румяна, как будто собралась на танцы «Парадиз». Он приближается походкой ковбоя, в кепи на голове, и сразу спрашивает: «Ну что, появились новые сведения о придурковатом Вороне? Он мне изрядно надоел!» Я одариваю его лучшей из моих улыбок (три года походов к ортодонту, чтобы закрыть щели между зубами!).
– Нет, я ничего не узнала и пришла, чтобы прочесть дело, открытое после аварии, в которой погибли мои родители.
Он бросает на меня высокомерный взгляд, даже не пытаясь проявить хоть толику сочувствия. Я не в его вкусе.
– На меня наседает мэр, милая мадемуазель, я нуждаюсь в помощи, и вы можете ее оказать! Особенно учитывая все, что случилось в прошлое воскресенье.
Намек на веселый переполох в «Гортензиях».
– Но… в прошлое воскресенье все были счастливы.
– Вы издеваетесь?! – восклицает Старски.
– У нас никогда не было такого количества посетителей. Мне понравилось…
– А те, кому сообщили о смерти матери или отца, тоже повеселились?
– Я чаще встаю на сторону наших постояльцев, а не их родственников.
– Ну а я – на сторону мэра, который меня достает! Он мне жить не дает, ясно?! Так что вы не получите никаких документов по делу Неж, пока не преподнесете мне Ворона на блюдечке с голубой каемочкой.
– Да не знаю я, кто он!
– Ну, так расстарайтесь и узнайте.
Мы стоим на тротуаре, краем уха я слушаю жирного придурка, смотрю, что делается внутри, и строю планы: нужно вернуться сюда ночью и разбить окно с задней стороны здания. От земли до него три метра, но только на нем нет решетки. Придется взять дедулину стремянку.
– Вы в «Гортензиях» самая молодая, значит, самая сообразительная – справитесь.
– Я вам не Весы.
– Правда? А кто тогда?
Он меня подавляет. Я больше не хочу сверкать белозубой улыбкой, не хочу понравиться ему, а уж об оральном сексе с подобным типом речи быть не может – даже с презервативом, закрытыми глазами и воображая на его месте Романа.
– До свидания.