Валери Перрен – Забытые по воскресеньям (страница 20)
После нескольких стаканчиков кое-кто подходит к двери мастерской, чтобы робко поприветствовать хозяйку. Элен и Волчица одновременно поднимают головы.
В 1950-м появилась новая кофеварка, которая фырчит, как поезд, и однажды вернет ей Люсьена. Она это знает. Он вернется.
Эдна спросила его: «Вам некуда идти, хотите пожить у меня, пока не найдете работу?» Он согласился.
Он впервые входит в дом Эдны. Она отвела ему комнату под крышей. Повесила на стену репродукцию картины Поля Гогена, а над кроватью – распятие. Купила ему пену для бриться и марсельское мыло. Положила в шкаф чистые полотенца и саше с сухой лавандой на полку, чтобы белье хорошо пахло. Ей хватило ума «забыть» о зеркале: она заметила, что он не переносит собственное отражение – незнакомое, изуродованное лицо, глядящее со стеклянной поверхности.
Он поправился настолько, что уже не мог обхватить свое запястье большим и указательным пальцами. Черные волосы отросли почти везде, за исключением мест, где череп был разбит. Врачи предполагали, что его били прикладами автоматов, а лицо резали ножом с длинным лезвием наподобие охотничьего, которым добивают крупную дичь. Шрам пересекает его лицо от лба до верхней губы, проходя через левое крыло носа.
Эдна сказала: «Вы – неизвестный солдат, без военного медальона и документов, удостоверяющих личность, поэтому вы не значитесь в списке разыскиваемых родственниками. Давайте придумаем вам имя и фамилию. Есть какие-нибудь пожелания?»
Она положила перед ним список мужских имен.
Берет с бумажками, на которых написаны имена. Занавес… Промельк воспоминания: имена в берете. Где это было? Когда? Зачем? Сон? Греза? Тот сон, что он видит каждую ночь и никогда никому о нем не рассказывает, даже Эдне?
Он ответил: «Симон. Хочу быть Симоном…»
Эдна пристально смотрит на него несколько коротких мгновений. Как будто остерегается его. Нет – боится. У него такое чувство, что она не хочет, чтобы он вспомнил. В нем тоже живет страх. Он в ужасе терзается вопросом: «Кто я?»
Он говорит и пишет по-французски. Знает, для чего предназначены кисточка, бритва, ручка, ножницы. Курит «Житан»[50]. Вот и все, что о нем известно наверняка. Другим потерявшим память пациентам показывают фотографии, картинки, лица, пейзажи. Ему нет смысла что-то предъявлять – он потерял след. Как будто с неба упал. И никто его не ищет.
У него получается читать, писать, ходить, бегать, держать, поднимать, думать, помнить только что случившееся, то есть кратковременная память не пострадала. Остальное скрыто во мраке. Его память надела вдовью вуаль. Он встречал таких женщин и всегда их боялся. Теперь его страшат призраки и привидения, он боится, что они утащат его туда, где он никогда не поправится.
Хорошо, что каждую ночь приходит сон. Знакомое присутствие, ответ, бунт против амнезии. Просыпаясь, он мгновенно снова закрывает глаза, чтобы вернуться туда, но утро выталкивает его в день, к Эдне, нужно вставать, пить кофе, заново учить тело всем навыкам, избавляться от вкуса морской воды во рту.
Эдна спит рядом с того момента, как он вышел из комы, но он никогда ее не раздевал. Иногда, по взгляду Симона, женщине кажется, что он на мгновение становится Люсьеном.
Эдна Флеминг получила письмо в 1946-м. 29 мая. Конверт был большой и пухлый. В то утро была ее очередь разбирать почту и получать лекарства. Такое случалось редко. Директор диспансера уехал на неделю, и она взяла на себя эти обязанности как старшая медсестра.
Эдна сочла случившееся знаком. ОНА должна была открыть это письмо. ОНА – и никто другой, так распорядилось Провидение.
Эдна до смерти испугалась, увидев портрет Люсьена Перрена: к горлу подступила дурнота, руки задрожали. У человека, которого все называли «больным Эдны», были фамилия, имя и адрес:
«Люсьен Перрен.
Вы знаете этого человека? Я ищу любую информацию, которая поможет найти его.
Писать в: кафе папаши Луи, Элен Эль, Милли, Церковная площадь.»
Его искала женщина. С другой фамилией. Мать? Сестра? Дочь?
Эдна снова посмотрела на карандашный портрет. Никаких сомнений. Несмотря на шрамы. Да, он исхудал. Постарел. Но это он. Его взгляд синих глаз. На портрете он улыбался, а она никогда не видела его улыбки. Он всегда говорит «спасибо», как будто ничего другого произнести не в состоянии. Спасибо. Только это слово всплывает в памяти.
Милли в Бургундии. В четырехстах километрах от диспансера в департаменте Эр.
«Вам знаком этот мужчина?» Да. Она его знает. Лучше всех. Она узнала его на перроне Восточного вокзала. Наверное, потому, что он все забыл. Почти как новорожденный. Она кормила его. Несколько раз в день меняла повязку на голове. Держала за руку, когда после выхода из комы у него две недели не спадал жар. Она выносила судно, умывала, обтирала тело влажной губкой и отходила от его кровати лишь для того, чтобы оказать помощь другим пациентам. Она молилась за него, как никогда ни за кого другого, услышав от хирурга, что он совсем плох и вряд ли выкарабкается. Она говорила с ним. Читала ему. Помогала делать первые шаги после выписки. Она вернула ему желание вставать, ходить, есть, спать. Кто еще сумеет заниматься им лучше нее? Кто будет любить его по-настоящему, как она?
Семья, которая ищет этого человека, этого Люсьена Перрена, помнит только улыбающегося мужчину из довоенного времени. Жизнь поделилась на «до» и «после» войны. Кому это знать, как не ей? Скольких уцелевших она вернула семьям, напуганным встречей с потерявшими память выжившими родственниками. Люсьен умер и похоронен. Из его праха родился Симон.
Оставшийся стал тенью себя, а Элен Эль ищет не тень, а прошлое.
Глава 44
Он запер на ключ главную дверь первого этажа.
Я спряталась в шкафу между ведрами и швабрами. Время от времени я переминаюсь с ноги на ногу или тихонько подпрыгиваю. Мне жутко холодно, сердце вот-вот выскочит из груди. Если Старски и Хатч вернутся, мне конец!
Знал бы Жюль, чем занята его сестра… Я не смогла бы объяснить ему, зачем расследую обстоятельства несчастного случая. Мне пришлось бы врать. Сказать, что решила поинтересоваться, что есть у жандармов на Ворона. Я уже обманула дедулю, когда дарила ему гвоздодер и фомку. У него сделалось странное лицо, он даже спросил: «Хочешь, чтобы я ог
Забрав заказ у папаши Проста, я сразу поняла, что ни за что не сумею воспользоваться инструментами. Лучше поступить, как Элен, когда в «день чайки» она спряталась в школе.
В конце дня я легко попала туда, куда хотела.
– Добрый день.
«Муниципальная служба и общественное пространство» расположена в маленьком трехэтажном здании из бетона. Дата сооружения: 1975-й. Я помню, что во времена моего детства все кабинеты были заняты. А на втором этаже располагались «настоящие» жандармы. Мы приходили сюда с бабулей. Теперь не осталось никого, кроме Старски и Хатча.
Старски спросил: «Есть новости? Фамилии коллег или постояльцев?» Я ответила: «После репортажа анонимных звонков не было…» Это он уже знал и как-то странно на меня посмотрел. Я поняла: он хочет, чтобы я отвязалась. Или подозревает меня невесть в чем.
Зазвонил телефон на коммутаторе. Старски изумился. Можно подумать, такого никогда не бывает.
Я ущипнула себя за ладонь, чтоб не расхохотаться, потому что это звонила Жо. По моей просьбе. Я сказала ей: «Позвонишь жандармам ровно в 16:00, скажешь, что кто-то из соседей незаконно припарковался на стоянке, что тебе почему-то страшно, и повесишь трубку. Главное, продержись пять минут…» Она спросила: «Зачем?» Я сказала: «Пожалуйста, сделай это для меня».
В тот момент, когда Старски ответил: «Муниципальная служба…» – я сделала вид, что ухожу.
– До свидания.
Я закрыла за собой дверь кабинета, поставила телефон на виброзвонок и поднялась на этаж выше, с давних пор покинутый «настоящими» жандармами. Если попадусь Хатчу, мне не поздоровится, но всегда можно сказать, что ищу туалет. Слава богу, на лестнице – никого.
В шкафу для хозяйственного инвентаря я спряталась в 16:04. С тех пор и жду. Обычно к 18:00 в здании никого не остается.
Когда попадаешь в такое место, есть время подумать. Обо всем. Лично я думала о Романе. Красавчике Романе, который сейчас фотографирует птиц в Перу. Я думала о наших жизнях, его – такой большой и моей – такой маленькой. О его взгляде, единственном во вселенной. О себе, вечно растрепанной девчонке, танцующей по субботам в «Парадизе» и толкающей по коридорам тележки с лекарствами и всякой дезинфицирующей фигней. Таких, как я, великое множество.
Мы не ровня друг другу. Мы не рождаемся равными. Это невозможно. Лучшее тому доказательство – Роман.
Как подобная мне может разделить жизнь такого, как он, кроме как во сне? Невозможно вообразить, что два индивида вроде нас возвращаются домой и задают друг другу вопрос: «Как дела, любовь моя, удачный был день?»
Все должно работать на него с самого его рождения. А еще у него есть мать.
Наши дома никогда не будут похожими. В моем – мебель из «ИКЕА», в его – собранный по всему миру антиквариат. В моем – черно-белый кафельный пол, в его – паркет, покрытый сине-зелеными персидскими коврами.
Даже поход в супермаркет с Романом обязан превращаться в песнь песней. Вся жизнь «шедевральна», если утром открываешь глаза рядом с Романом. Ну, так я, во всяком случае, думаю.