Валери Бенаим – Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц (страница 8)

– В чем разница между этими женщинами и мной? Почему, например, я себе запрещаю подобное? Меня может мельком посетить мысль навестить заключенного, но я не додумаюсь до переписки с серийным убийцей. Почему некоторые переходят эту грань и даже встречаются с преступником в тюрьме?

– Я на лекциях привожу метафору с автомобилем. Вот у машины есть двигатель, тормоза, руль и колеса. Всё вместе это машина, способная двигаться, она может ехать прямо, а может поворачивать. Вот тут то же самое. Каждый раз перед переходом к действию есть развилки, куда мы поворачиваем или нет. Или представьте палочку, которая плывет по горной реке с каменистым руслом. И она может обогнуть камни слева или справа. Иногда встречаются даже водовороты, и тогда ваша палочка будет крутиться на месте, а может пойти на дно, ну и т. д. Точно так же мы даем выход нашему либидо. А если вы хотите знать, почему мы не переходим к действию, послушайте нашего дорогого Брассенса (все наши психиатры – поголовно меломаны!): «И все же скажи, Пенелопа…[37] / Ужели изменить рутину из рутин, / Ко звездам воспарить каким-нибудь другим / И в мыслях твоих не бывало?»[38] Прекрасная песня!

– А этот пресловутый синдром спасателя – верный признак таких женщин?

– Да, несомненно. Но часто это снадобье для собственных ран: «Меня не слушали, теперь я все переиграю, исправлю тот факт, что замечали не меня, а другого. И я уверена, что могу привнести что-то туда, куда никто ничего не привносит. Я уверена, что взгляну на него иначе, а все остальные видят его одинаково».

– Иначе говоря, в силу моего опыта я смогу лучше понять его. У нас есть что-то общее, что-то, что связывает меня с этим человеком…

– Я думаю, что такие женщины, когда переходят от слов к действию, то есть отдаются убийце или берут над ним шефство, определенно транслируют то, что более-менее знакомо им самим. У них огромное желание признания или его нехватка вкупе с нарциссическим расстройством личности. На самом деле у них отсутствует самоуважение. Возможно, они его обретут, бросая подобный вызов самим себе. Обычно чувство собственного достоинства вырастает из нарциссизма, разделенного на двоих: я признаю тебя, ты признаешь меня. Оба в выигрыше. Когда у тебя есть самоуважение, ты можешь совершать ошибки. Ты не станешь ничтожеством, потому что допустил промах. Ошибившись, ты начинаешь сначала или принимаешь последствия…

– В чем разница между женщинами, которые работают в тюрьмах (надзирательницы, психологи, приходящие медсестры и т. д.) и могут влюбиться в серийного убийцу, и женщинами, которые с ним незнакомы и пишут ему?

– Думаю, что у тех, кто пишет, еще есть небольшой стопор. Они могут позволить быть открытыми, потому что письмо ни к чему их не обяжет. Письмо, возможно, служит для них некой защитой. А вот у первых завеса внезапно разрывается… Не знаю, часто ли встречается идея искупления, но определенно у таких женщин есть это стремление, несмотря ни на что, видеть в человеке хорошую сторону, наряду с соблазном экстремального. В любом случае это чрезмерность, а чрезмерность завораживает. Но все-таки не следует подходить слишком близко к краю обрыва – зов пустоты не дремлет.

По ту сторону ужаса

Мне определенно не нравятся такие дистанционные интервью, особенно когда нужно прерываться и договариваться о новом созвоне на завтра, или через два дня, или на следующей неделе. Ведь каждый раз нужно заново налаживать связи, восстанавливать доверительную атмосферу – и не быть уверенной, что это действительно удалось. Я боюсь, что наше общение будет хаотичным… Итак, я надеюсь, что в следующий раз мы сможем обсудить конкретные случаи. Начнем с Ги Жоржа. Даже если Пьер Ламот и не проводил его экспертизу, он точно с ним встречался.

«Убийца в восточном Париже» оставлял после себя особенно зверские сцены преступления. Можно назвать это абсолютным ужасом, как подтвердила мне Мартин Монтей. В 1998 году она вместе с судьей Тилем занималась его поисками и арестом: в то время она возглавляла службу уголовного розыска Главного управления полиции Парижа.

При следующем нашем созвоне я сразу же пересказываю Пьеру Ламоту некоторые слова Мартин Монтей, у которой явно отпечатались в памяти эти сцены.

«Когда вы годами преследовали такого человека, – рассказывала она, – и знаете, на какие ужасы он способен, а теперь видите, что находятся девушки, которые пишут ему в тюрьму, это повергает в шок! Я задаюсь вопросом, понимают ли они вообще, с кем связались. Если бы увидели снимки с мест преступлений – осмелюсь предположить, что это заставило бы передумать. Я сейчас скажу страшную вещь, но я хотела показать несколько таких снимков в вечерних новостях, чтобы привести людей в чувство, потому что мне кажется, что они не до конца понимают, с кем имеют дело».

Я спрашиваю у Пьера Ламота, как этим «влюбленным» удается стирать из сознания ту реальность, которая нам кажется совершенно невыносимой.

– Я не настолько хорошо знаю Ги Жоржа, как Даниэль Загури, но думаю, что его сила – в мгновенном очаровании. Не думаю, чтобы он смог сохранять такое впечатление о себе долго. А это значит, что он запросто может несколько минут поддерживать видимость неимоверной искренности, и в этот момент собеседница может забыть обо всем, забыть о его поступках. А он за это время приспособится, выстроит дальнейшее общение. Все-таки не стоит забывать, что и он был способен соблазнять!

– Я нашла студентку юридического факультета – в 2004-м ей было 23 года, – так вот сначала она писала ему, потом перешла к телефонным разговорам и несколько раз навещала его в тюрьме. Она рассказывала в прессе: «Когда я впервые увидела его, мы крепко обнялись. […] Конечно, я думаю о том, что он сделал, когда возвращаюсь домой, но теперь я больше не читаю никаких статей. Я хочу за него замуж»[39].

– Несколько необычная степень экзальтированности. Но это мало что добавляет к уже сказанному. То есть по факту здесь происходит раздвоение: одновременно есть и трепет от приближения к опасности, от того, что идешь почти до конца. Пусть судьба решит, до какой степени я владею собой. Я настолько владею собой, что даже не чувствую потребности бороться с судьбой. Я могу предоставить судьбе решать.

– А когда она говорит: «Я больше не читаю никаких статей», – это ведь такой способ стыдливо завуалировать весь ужас?

– Конечно. Это способ сказать: «Я нашла свой самородок, свой способ жить, и меньше всего на свете хочу ставить его под сомнение».

– Но у меня такое ощущение, что реальность ее все же нагнала, потому что она запрашивала разрешение на брак, а несколько месяцев спустя призналась журналисту, что вопрос об этом больше не стоит…

– Это напоминает мне жен алкоголиков, которые одновременно лечат их и топят еще глубже, делают все, чтобы у них случился рецидив. «Он делает меня несчастной, но я никогда его не оставлю». Но и они делают несчастным того бедолагу, которого подталкивают к выпивке и настолько обесценивают, что у него нет других источников ресурса, кроме как пить дальше. А почему? Потому что его поведение его определило. Думаю, у этих женщин тоже есть такой эффект: они представляют, что на самом деле полностью присвоили себе другого через созданный ими образ. Они даже не оставляют ему возможности быть действительно другим. То же и с Ги Жоржем. Там, где остальные видят только ужас, только убийцу, эта женщина решила видеть нечто совсем другое, как если бы кто-то сказал: «Я видел левым глазом», а другой – «Я видел правым». Она впадает в такие же крайности.

Перейдем к делу Нордаля Лёланде[40]. Одна из его бывших подруг, та самая госпожа Г., о которой мы уже говорили с Даниэлем Загури, познакомилась с ним после его ареста. Она рассказывает, что впервые увидела его по телевизору, в выпуске новостей, во время следственного эксперимента. Я цитирую ее слова: «С ним так плохо обращаются, и я подумала: "Вот бедняга"». Она думает не о его жертвах, а только об этом «бедняге»! Она рассказывает, как отправила ему первое письмо, как затем завязалась переписка, и о последующей встрече с ним в тюрьме. Она уверена, что в этом не было ничего нездорового. Она хотела просто протянуть руку помощи, а в итоге он соблазнил ее. Все было настолько хорошо, что эти отношения, пусть сейчас и оставшиеся в прошлом, продлились почти три года. Похоже, она попала в зависимость от него. Судя по всему, встреча в комнате длительных свиданий (КДС)[41] прошла ужасно. Впрочем, я даже не знала, что Лёланде могли разрешить длительные свидания… Пьер Ламот также находит это поразительным и полагает, что он этого не достоин, потому что КДС существуют не для этого. Он отмечает, что «нормальным» людям получить такие свидания очень трудно.

При этом у них все эти годы были сексуальные отношения на традиционных свиданиях, еще до этой КДС, когда он, по ее словам, приказывал ей передавать наркотики, алкоголь, мобильные телефоны… Конечно, она это делала. К слову, она получила полгода условно за то, что удовлетворяла его эти просьбы. Сегодня она признается, что до сих пор боится Лёланде – но все же любила этого человека. Вот как далеко все зашло! Я уточняю, что работает она в социальной сфере…