Валери Бенаим – Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц (страница 45)

– Нет, потому что быть замужем или быть вдовой – это не профессия. Когда меня об этом спрашивают, я отвечаю, что я существую как женщина, затем как мать, как бабушка, а также как жена.

– Да, кстати, а что вы говорите об этой истории внучкам?

– Внучки начинают задавать много вопросов. В прошлом году старшая спросила, есть ли у меня любимый. Конечно, это тот самый вопрос. Ей исполнилось семь лет в апреле. Она родилась в один день с Хэнком. Я ответила – да, у меня есть любимый, мы женаты, он мой муж. Я не сказала ей, почему он в США. Она спросила, почему мы его никогда не видим. Я сказала, что пока он не может приехать. Она уже видела нас на фото вдвоем. Конечно, она не знает, что это тюремная комната для свиданий. Ее сестре только что исполнилось пять. Она тоже спрашивала, где мой любимый. Чем старше они будут становиться, тем больше мы будем об этом говорить. Помню, Хэнк был очень взволнован, когда узнал, что старшая родилась с ним в один день.

Да, Сандрин одерживает победы, но какой ценой? Сегодня она измотана отношениями длиной в 27 лет, которые подтачивают ее сильнее, чем она готова признать. Ее жизнь и жизнь Хэнка – две параллельные жизни, в которых время течет по-разному. Он – в четырех стенах камеры, под страхом быть казненным в любой момент. Она – на воле, она не знает, что он переживает изо дня в день, она пережила все: запрет видеться с ним и писать ему, даты казни, отсрочки, становящиеся новой пыткой…

Письма приходят с задержкой, они рассказывают не все. А в остальное время нужно сражаться снова и снова. Их связь – это переписка.

– Иногда я говорю ему: «Знаю, что ты устал, но в последнее время ты пишешь мне раз в два месяца, этого мало. Я далеко, я не знаю, что происходит, мало ли что может случиться…» Однажды на Рождество друзья, которые пошли навестить сына или брата, уже не помню, написали мне по электронной почте, что Хэнк в карцере вместе с еще четырьмя заключенными – голые, в пустых камерах, даже без матраца на металлической сетке! Потом он рассказал мне, что загибался от холода, ходил кругами в камере и хлопал себя по плечам. Холод и обыски в голом виде, которые проводили женщины-охранницы. Когда адвокаты по моей просьбе позвонили в тюрьму, им сказали, что там вполне себе был матрац, что это полнейшая ложь! А что он натворил? Двое из четырех заключенных попытались ранить охранников, они сделали себе заточки. Один из них был ВИЧ-инфицирован, а у другого был гепатит C, и они попытались ткнуть охранников. Охрана не стала разбираться и отправила в карцер всех четырех заключенных из соседних камер, включая Хэнка. Они загребли всех четверых без разбора!

Как эта любовь может продолжать существовать в таких условиях? Как ей это удается? Как, несмотря ни на что, эта любовь может питать ее жизнь?

– Это физическая, сенсорная фрустрация, – объясняет Сандрин. – Этого действительно не хватает. Но я держусь, хотя и не компенсирую в полном смысле эту нехватку… Он годами советовал мне «сделать себе приятно». Я сказала, что не хочу. С его стороны это даже не карт-бланш, это способ сказать: «Я знаю, что не могу тебе этого дать», потому что он тоже ставит себя на мое место и понимает, что не мог бы жить в таком долгом воздержании. При этом с годами он стал ревнивым. Потому что расстояние, потому что разлука, потому что он не знает меня в свободном мире, не знает, как я веду себя с мужчинами.

Самое время упомянуть о будущем – ее и Хэнка. А что, если она выиграет свою битву? Если ДНК-тесты наконец примут во внимание и его оправдают? Представляла ли она себе жизнь вдвоем?

– Да, мы думали о куче всего. Все надо будет строить с нуля. Мы не знаем привычек друг друга, не знаем нашей повседневной жизни. Его адаптация будет долгой и сложной.

– Вы опасаетесь этого возможного будущего? Мечтаете о нем?

– Я не фантазирую о нем и не мечтаю, потому что знаю: будет трудно. Я знакома со многими приговоренными к смерти, которых оправдали и освободили, так что понимаю, что это непросто. Я знаю, с какими проблемами они сталкиваются до конца жизни. Например, стоят перед дверью и не осмеливаются взяться за ручку, не нажимают на выключатель – они утратили эти рефлексы. Да, возникает много вопросов: например, сколько времени понадобится, чтобы он восстановил американский паспорт и смог путешествовать, или еще – где мы будем жить? А еще есть проблемы со здоровьем. Он был госпитализирован на три недели и два раза чуть не умер. У него диабет, а это значит, что надо будет обеспечить возможность лечить его.

– А если все рухнет? А если не получится?

– И об этом я думала. У нас виртуальные отношения. Это не повседневная реальность, и вполне может быть, что у нас не получится, мы это знаем. Мы оба это осознаем. Он, как мне кажется, в меньшей степени. Он не может представить, что что-то может не сложиться. Но я все понимаю, потому что это видела. Я видела отношения, которые летели к чертям после освобождения. Можно быть безумно влюбленными и столкнуться с несовместимостью в быту. Нужно будет учиться, узнавать наши «пунктики»…

– Что, как вы считаете, можно извлечь из вашей истории?

– Главное, что любовь нельзя объяснить, что такие встречи бывают, что каждый заслуживает любви. Я во многом имею в виду тех, кто виновен, потому что некоторых все равно очень сильно поддерживают жены или родные, а других все покинули.

– Да, собственно, что вы думаете о тех, кто влюблен в виновного, в мужчину, который признался в убийстве? Вы понимаете, почему этих женщин обзывают по-всякому?

– Тут все сложно, но я точно знаю одно: если бы Хэнк был виновен, я бы не стала врать себе, я не продолжала бы утверждать, что он невиновен, если бы доказательства говорили обратное.

– Вы не ответили по сути. Вы бы бросили камень в женщин, влюбленных в убийц, которые в этом признались?

– Я не хочу их осуждать, потому что у каждого свой жизненный путь. Так что да, возможно, это что-то нездоровое, тут не с чем спорить. Есть что-то нездоровое в том, чтобы искать себе парня – серийного убийцу. Часто говорят, что заключенные – манипуляторы. Возможно. Но я вижу столько же посетителей, которые манипулируют приговоренными к смерти, сколько и обратных случаев. Зависимые отношения могут быть с обеих сторон! Есть те, кто вообще один, никаких посещений, никаких писем, у них никого нет, так что понятно, что они будут требовательны. И они оказываются во власти некоторых девиц, которые, откровенно говоря, не вполне уравновешенны. Хочется им посоветовать сходить к психотерапевту. Нельзя забывать, что ментальное, психологическое и эмоциональное выживание заключенного зависит от тебя, с этим нельзя играть! Не то чтобы все эти женщины были какими-то ведьмами. У многих вначале совершенно здоровое намерение протянуть руку помощи. Я никогда не представляла, как эти отношения изменят мою жизнь. Собиралась ли я ставить границы, чтобы защитить себя, или нет? Никогда не задавалась этим вопросом, потому что все было очевидно, и, как бы то ни было, все должно идти своим чередом, куда бы это меня ни привело.

Я спрашиваю у Сандрин, опасается ли она выхода моей книги, огласки ее имени, реакций, которые может вызвать ее свидетельство. Она оживляется:

– Мне нечего скрывать! Плевать мне на комментарии. Большинство людей, высказывающих свое мнение, не знают, о чем говорят. Да и потом, каждый волен думать что хочет, лишь бы не доходило до оскорблений. Когда я говорю, что мне плевать, это не вполне правда. На самом деле меня это огорчает. Не за себя – меня огорчает, что у людей настолько закоснелые и ограниченные взгляды. Но лично меня это не ранит. Это не ставит мои убеждения под сомнение и не заставляет поколебаться в них. Хотя восприятие нас обществом очень трудно принять. В том числе и потому мы мало говорим об этом – мы устали жить под огнем критики. В их оправдание – я видела на свиданиях не вполне уравновешенных женщин. Я видела таких, которые выходили замуж за приговоренных к смерти, а раньше подвергались насилию со стороны мужчин. Им спокойнее, когда муж сидит в клетке. У меня сложилось впечатление, что они его навещают время от времени, как канарейку, и это доставляет им удовольствие.

Я обращаю внимание, что и она упоминает о том, о чем говорил мне Даниэль Загури: есть тип женщин, которые сами были жертвой насилия, а теперь, ища любви убийцы, фактически оказываются во власти сильного мужчины, который терроризирует всех, кроме них. Как будто бы они находят в этом своего рода власть по доверенности, наряду с чувством власти над этим мужчиной в заключении, с которым им не нужно делить быт.

При всей ее энергии, при всей решимости, при всей любви к Хэнку 27 лет борьбы оставили на Сандрин отпечаток. Я чувствую, что она все так же готова к бою, но все же вымотана.

– Мне просто нужно восстановиться, – признается она. – У меня ощущение, что все перемешалось. Вдруг возникают препятствия, которые мешают идти дальше. Не в отношениях с ним, потому что у нас действительно вполне зрелые отношения, а в повседневной жизни. Надо, например, подготовить документы на пенсию, а то она будет нищенской. Я очень хорошо зарабатывала, когда работала в кино, но вот уже почти 10 лет у меня нет официально оплачиваемой работы, я занимаюсь переводами, и надо бы переводить больше. Я уже говорю себе, что, если получу пособие втрое больше, это будет просто праздник! Мне нужно время выдохнуть. Один друг недавно советовал мне отдохнуть. А что такое отдохнуть? Отдохнуть – значит разгрузить голову, как жесткий диск, который форматируешь и стираешь файлы, чтобы там опять появилось место, пространство для маневра, для работы, размышлений, развлечений. Думаю, именно этого мне и не хватает.