Валери Бенаим – Он не тот, кем кажется: Почему женщины влюбляются в серийных убийц (страница 37)

Одна из этих женщин особенно привлекла мое внимание: Сандрин Ажорж-Скиннер. Она вообще в курсе, что означает ее имя? Какой злой гений понял, что оно идеально ей подойдет? Решил ли он потревожить обыденную жизнь смертных, послав к ним в сад, а скорее на лужайку одну из этих женщин с железной волей, одну из тех амазонок, что переворачивают вверх дном устоявшийся порядок? Что значит имя Сандрин? Оно происходит от греческих корней «алексо» и «андрос». «Алексо» означает «оттолкнуть, чтобы защитить», «андрос» – «мужчина, муж, воин». В более широком смысле, по мнению одних, Сандрин – «та, что отбрасывает врага», по мнению других – «та, что помогает мужчинам» или «та, что защищает». Да, это имя подходит ей идеально, как вы увидите по ходу ее истории.

В 2010 году пресса обратила внимание на эту женщину, чьи энергия и решимость не могут не вызывать восхищение вне зависимости от отношения к ней. Она решила осветить историю в СМИ, чтобы спасти жизнь человека, которого любила, – Хэнка Скиннера, приговоренного к смерти в Техасе за тройное убийство. Его должны были казнить 24 февраля 2010 года. Сандрин взбудоражила прессу и даже сняла документальный фильм о своей борьбе. В конце концов отсрочка казни состоялась… за 35 минут до намеченного времени!

Впервые я связываюсь с Сандрин по почте. Я пространно объясняю свой замысел. Она отвечает довольно быстро и сообщает, что сейчас в Техасе и что мое письмо ее заинтересовало, даже несмотря на то, что сейчас она отклоняет большую часть просьб об интервью, так как, по ее словам, журналисты смотрят на тему слишком однобоко или гонятся за сенсациями. Это ее огорчает. Но она готова дать мне шанс. Итак, мы договариваемся о созвоне по ее возвращении.

Через 20 дней она звонит. Мы тепло общаемся, и я снова объясняю ей задачу книги. Я знаю о ее скрытности, но вкладываю всю душу, чтобы доказать свои благие намерения, мое стремление к пониманию без осуждения и без погони за сенсацией. Она задает конкретные вопросы, хочет узнать о моих чувствах и выводах, рассуждает о смертной казни, правовом государстве, американском и французском правосудии. На том конце провода – сильная женщина, которая по воле обстоятельств погрузилась в дебри американской судебной системы и теперь знает ее от и до. Она действует одновременно как интеллектуалка и как «полевой» специалист, которая не ищет ни одобрения, ни сочувствия, ни статуса жертвы. Она сразу же отметает в сторону свою историю любви, которая никак не влияет на ее кампанию. «Это разные вещи», – говорит она. По ее мнению, упоминать об отношениях с Хэнком Скиннером имеет смысл, только если это позволяет рассказать о судебных ошибках, условиях заключения в США, камерах смертников и высшей мере наказания.

Она соглашается встретиться со мной. Мы договорились увидеться через две недели. Она сейчас на юге Франции, откуда должна приехать в Париж. Я предлагаю ей прийти ко мне. Это комфортнее, чем в шумной забегаловке. Она согласна.

Двадцать семь лет она спасала любимого человека!

Сандрин около 60 лет, ее седые волосы коротко подстрижены. Я этого не ожидала. Я видела только ее фото и тот документальный фильм, где у нее еще длинные волосы. Но я сразу же узнала ее, стоило мне открыть дверь. То же исхудалое лицо, те же насмешливые миндалевидные глаза, пронизывающие вас насквозь из-под маленьких очков «ботаника». В разговоре Сандрин смотрит прямо в глаза. Такой я ее себе и представляла.

Я сразу же испытываю к ней симпатию, хотя, как минимум вначале, она держит определенную дистанцию. Это очень решительная женщина, я убедилась в этом при первом же разговоре. Дальнейшее общение показало, что я не ошиблась.

Мы наливаем себе кофе и садимся на диван. Начинается разговор, нет никакого чувства неловкости, никаких пауз. Она знает, зачем она здесь, а потому выдает мне все сразу же, без отговорок. Ей нечего скрывать, говорит она, и я знаю, что на самом деле она здесь потому, что хочет неустанно убеждать всех в праведности своей борьбы против смертной казни, так как убеждена в невиновности Хэнка, попавшего в жернова американской судебной и тюремной системы, и лишь во вторую очередь – чтобы изложить историю страстной любви с этим мужчиной, которому отдала 27 лет своей жизни.

Она говорила более трех часов. Три часа излагала свои убеждения, свои достижения, рассказывала о моментах радости и отчаяния, о вспышках гнева, о своих тревогах, счастье и горе.

Ее «битва» против смертной казни началась с дела Рануччи[93]. Тогда ей едва исполнилось 15 лет.

– До этого я не осознавала, что во Франции до сих пор казнят людей. Я в общих чертах знала, что смертная казнь существует. Меня потрясло, когда президент Валери Жискар д'Эстен отказал ему в помиловании. И отдельно меня поразил его возраст: 22 года. Я все-таки родилась в так называемой демократии – и подумала: «Это невозможно! Это необходимо прекратить!»

И 40 лет спустя она выглядит настолько же искренне потрясенной и возмущенной. Я задаю ей вопрос об аргументе сторонников смертной казни, что она должна применяться только к особо жестоким, «неисправимым» убийцам, например к убийцам детей. Но она прерывает меня:

– Нет, я думаю, что тут нельзя делить на категории. Это вопрос философии, этики и морали: не убий. Нельзя убивать человека, чтобы сказать, что убивать нельзя! На мой взгляд, это полнейшая нелепица. Поэтому я стала бороться за отмену смертной казни во Франции. Когда в 1981 году ее наконец отменили, я жила в Лондоне, там я и отпраздновала это событие.

Я хочу узнать, откуда у нее это стремление к борьбе. Была ли она бунтующим подростком или, напротив, унаследовала эту вовлеченность от особенно активной семьи, может быть, семьи активистов? Она объясняет, что ее семья не была такой уж вовлеченной, но у них были «принципы». Она описывает мне свое открытое и терпимое окружение. А как насчет религии? Не основывается ли эта терпимость на христианском милосердии? Но я чувствую, что религия совершенно не ее тема, и немедленно получаю подтверждение:

– У нас в семье все католики, так уж повелось. Но крестили детей только для приличия. Меня крестили в два месяца, моего мнения никто не спрашивал, и я который год бьюсь, чтобы меня удалили из этого треклятого реестра Ватикана… Ничего не имею против верующих. А вот религиозные учреждения ненавижу, неважно какие.

Ладно. Это мне за мой дешевый психоанализ. Девочка-подросток выросла и, продолжая активистскую деятельность, сдала экзамен на аттестат зрелости в Марселе, где ее отец, судебный эксперт, работал в полицейской лаборатории.

– Благодаря ему я смогла встретиться с врачом, который проводил экспертизу Рануччи после его помещения под домашний арест, и задать ему кучу вопросов. Мне так нравилось ходить в лабораторию!

Она весело рассказывает мне о своих воспоминаниях об этом месте, которое обожала:

– Тогда можно было заходить куда угодно и когда угодно. Ну, например, отдел баллистики – ты знаешь, что ключ над дверью, и спокойно входишь, или лаборатория, где исследовали наркоту: там повсюду был кокс! Забавно, но меня это место просто завораживало! Там было классно. А еще меня ужасно интересовала графология. Разные увеличенные буквы, развешанные вдоль стен, это так впечатляло!

Выходит, ее уже тогда увлекал судебный мир, пусть даже она воспринимала это беспечно и ни на секунду не представляла, что он станет центром ее взрослой жизни.

Годы шли. Сандрин работала на телевидении и в кино, сначала директором фильмов, потом режиссером-постановщиком, оставаясь при этом активисткой Amnesty International. Прожив какое-то время в Лондоне, она вернулась во Францию, где родила дочь. Она еще не знала, насколько ее жизнь скоро изменится.

На дворе 1995 год, ей 36 лет. Судьба постучалась в дверь в лице ее друга, писавшего диссертацию о смертной казни и приславшего ей экземпляр рукописи.

– И тут я где стояла, там и села. Как и у многих, у меня всегда было представление о США как о прогрессивной, современной стране, более продвинутой в судебном плане, чем мы. А это ложь! Там политизированное правосудие, которое не имеет ничего общего ни с правом, ни с правдой!

Это был шок.

– Мой друг тогда сказал мне, что сотрудничает с одной ассоциацией в Техасе, которую создали приговоренные к смертной казни и управляют ею, находясь в тюрьме. Они выпускают ежеквартальный бюллетень. Кто-то рассказывает о своем деле, другие пишут стихи или рисуют. Он спросил, найдется ли у меня время перевести этот бюллетень. Я согласилась. Я перевела два или три выпуска, а потом он сказал, что я могу, если хочу, переписываться с кем-нибудь из камеры смертников в Техасе.

До сих пор Сандрин никогда не приходила мысль писать заключенным, будь то во Франции или за ее пределами. Она не стала соглашаться сразу, но подумала: «Почему нет?»

– Тогда он прислал мне три имени приговоренных вместе с их номерами в списке заключенных, потом, насколько я помню, в следующем месяце я написала каждому пару слов. Кстати, все ответили.

Сандрин ни на секунду не представляла, что среди этих трех имен, этих троих мужчин, ждущих казни в камере смертников, есть тот, кто буквально перевернет ее жизнь. Что было в той паре слов, с которых все началось? Как утверждает Сандрин, ничего необычного.