Валентина Золотавина – Эхо в прошивке (страница 2)

— Аноним, — парень пожал плечами. — У нас так можно. Платёж подтверждён, номер заказа в системе. Но кто заказал — скрыто.

Я кивнул и протянул руку.

— Давайте сюда. Я передам следователю.

Парень отдал пакет и быстро ушёл, явно не желая ввязываться в историю с трупом. Я не винил его.

Я разорвал термоупаковку прямо в коридоре.

Внутри — три коробки с суши. Стандартный набор. Роллы с угрём, Филадельфия, гунканы с лососем.

И маленькая пластиковая карточка, приклеенная к крышке одной из коробок.

На карточке был напечатан один символ.

∞

Бесконечность.

Логотип «Айсберг-Нейро».

Я медленно выдохнул.

Корпорация, где работала Алиса, имела строгий внутренний протокол: никому не сообщать данные тестирования за пределами лаборатории. Никаких суши с логотипом. Никаких анонимных заказов.

Это был сигнал.

Кому — я пока не знал. От кого — тем более.

Но я знал одно: у меня есть три дня, чтобы раскрыть это убийство, пока отдел психологического мониторинга не закроет дело как «самоубийство на фоне депрессии».

Три дня.

Я убрал карточку во внутренний карман куртки и вышел из подъезда в ночной город.

Глава 2. Город без названия.

На улице было темно. Не потому, что ночь — фонари горели везде, куда хватало глаз. Просто свет в этом городе никогда не был тёплым. Только белый, режущий, с холодным синим отливом. Как в операционной.

Я вышел из подъезда и остановился на минуту, давая оптике привыкнуть к перепаду освещения. Автоматические жалюзи в глазах щёлкнули — и мир стал чуть мягче.

— Детектив, — раздалось из динамика на углу. Рекламная стойка узнала мой служебный идентификатор и решила, что я целевая аудитория. — Ваш индивидуальный риск депрессии повышен на 14% по сравнению со средним по городу. Рекомендуем записаться на сеанс цифровой психотерапии. Первые три минуты бесплатно.

Я прошёл мимо, не отвечая.

Реклама психотерапии висела теперь на каждом столбе, на каждой остановке, на внутренней поверхности лифтов и на оборотной стороне чеков в супермаркетах. Город лечил всех подряд, потому что без терапии люди сходили с ума быстрее, чем успевали оплатить кредит за нейроимплант.

2037 год.

Одиннадцать лет назад — в 2026-м — никто не думал, что всё покатится именно так. Тогда нейроинтеграция была штукой для энтузиастов. Дорогой чип, который позволяет открывать дверь мыслью или отвечать на сообщения без клавиатуры. Игрушка для богатых. Экзотика.

Потом корпорации поняли, что на этом можно делать деньги.

«Айсберг-Нейро» выпустил первый бытовой имплант за пятьсот долларов. «Нейролаб» ответил моделью за триста. К 2030-му чипы стали обязательными при устройстве на любую работу выше уровня курьера. К 2033-му — при получении социальной выплаты.

Сейчас, в 2037-м, без импланта ты никто. Ты даже не сможешь открыть банковское приложение — оно просто зависнет на экране приветствия, пока система не убедится, что у тебя есть нейроинтерфейс для подтверждения личности.

Люди, конечно, были недовольны.

— Ещё одна вырубилась, — услышал я голос из открытого окна на втором этаже. — У третьего подъезда. «Скорая» уже приехала.

— Перегруз? — спросил другой голос, глубже.

— А что ещё. Седьмой за неделю.

Я ускорил шаг.

Перегрузка нейроимпланта — официальный термин для того, что раньше называли «срыв» или «психоз». Чип не выдерживает объёма входящих данных, система безопасности отключает сознание, человек падает на пол и не двигается от двадцати минут до трёх часов. Потом приходит в себя и не помнит, что случилось.

Корпорации называют это «плановой адаптацией». Мол, мозг привыкает к новым скоростям обработки.

Врачи называют это эпидемией.

А простые люди говорят: «Меня вырубило».

И никто ничего не меняет, потому что без импланта ты не работаешь, не платишь налоги и не существуешь для системы.

Я свернул в переулок, где горела вывеска круглосуточного бара «Пустота». Неоновые буквы мерцали с перебоями — хозяин экономил на обслуживании, как и все сейчас.

Внутри пахло дешёвым синтетическим кофе и озоном — верный признак того, что половина посетителей подключена к розеткам через зарядные порты на шее.

Я сел за столик у дальней стены, откуда был виден вход.

— Кибер-детектив? — официантка с фиолетовым имплантом на скуле склонилась надо мной. У неё был усталый взгляд человека, который видит слишком много пьяных и слишком мало нормальных.

— Кофе. Чёрный. Без сахара.

— Три кредита.

Я приложил ладонь к считывателю на столе. Система пискнула, списав сумму.

— Не хочешь психотерапию заказать? — спросила она, не уходя. — У нас акция. Кофе в подарок, если согласишься на тест.

— Нет.

— Зря. Ты выглядишь как человек, которому нужно с кем-то поговорить.

Она ушла, покачивая бёдрами. А я достал карточку с символом бесконечности.

∞

«Айсберг-Нейро».

Я знал эту корпорацию. Все в городе её знали. Она производила шестьдесят процентов бытовых имплантов. Разработала протокол шифрования «Фарос», который сейчас вшит в каждый чип. Имела собственный отдел психологической разгрузки — где сотрудникам могли «помягче перенастроить восприятие стресса», как говорилось в рекламных буклетах.

На деле это означало, что они копались в головах своих работников глубже, чем полиция копалась в архивах преступников.

Алиса ушла из «Айсберг-Нейро» три месяца назад. Причина увольнения в её личном деле — «по собственному желанию». Причина, которую полицейские психологи даже не стали проверять, потому что увольнение и депрессия хорошо ложились в картину суицида.

Но я видел термоожог на её виске.

И суши с корпоративным логотипом, присланные после смерти.

Это был не прощальный жест коллег.

Это было предупреждение.

— Твою мать, — сказал я тихо, убирая карточку в карман.

Официантка принесла кофе. Чёрный. Горький. Такой же, как всё в этом городе.

— Не хочешь рассказать, что случилось? — спросила она, ставя чашку.

— Нет.

— Могло бы помочь. Высказался бы.

— Психология — это твоя вторая специальность? — я поднял на неё глаза.