Валентина Зайцева – Обитель Короля снов (страница 11)

Он посмотрел на меня с любопытством.

— С чего ты взяла, что я не собираюсь тебя убивать?

Я пожала плечами и закинула в рот горсть ягод. Они оказались неожиданно сладкими.

— У тебя было полно возможностей. Если бы ты хотел, я была бы уже мертва.

Он вскочил и приставил нож к моему горлу.

— Я бы на твоем месте не расслаблялся. То, что я тебя еще не убил, не значит, что не убью. — Его глаза пылали яростью, но в них была нерешительность. — Позволь прояснить: ты никогда не вернешься через ту красную дверь. Поняла?

Он оскалился, мышцы руки напряглись.

— Вообще-то, не поняла, — сказала я, отталкивая его грудь. — Я явно тебе в тягость, и ты не проявил интереса к убийству, кроме пустых угроз. Так почему бы не отпустить меня, чтобы я оставила тебя заниматься своими делами в чужих снах?

В нем будто что-то надломилось. У меня был талант выводить людей. Он взревел, рывком подняв меня за ворот рубашки. Листья и ягоды с моих колен разлетелись во все стороны.

Его сила была невероятной. Он держал меня одной рукой, вытянув её вертикально. Другой рукой он соткал магию из воздуха, и не успела я опомниться, как уже висела на ветке дерева, связанная за запястья.

Его лицо потемнело, как грозовая туча, голос был резким.

— Не. Смей. Меня. Допрашивать!

Он ворвался в просвет между дверями и захлопнул одну из них с грохотом, эхом разнесшимся по лесу. Ворон сверху посмотрел на меня, будто говоря, что я сама во всем виновата. Я не могла с ним спорить.

***

Последующие дни можно описать только как ад на земле. Боль стала моим постоянным спутником. Запястья стерлись до крови от магических веревок, плечи горели от неестественного положения. Он ясно дал понять, что ему наплевать на меня, но я продолжала его провоцировать, потому что не могла держать язык за зубами. За всё время здесь я испытывала разные эмоции, но впервые почувствовала настоящий страх. Конечно, адреналин бурлил, когда он сжимал моё горло или приставлял нож, но это было в тысячу раз хуже. Медленно, мучительно, и усугублялось тем, что мерзавец снова решил, что меня не существует. Каждый раз, выходя из дверей, я надеялась, что мучения прекратятся, когда он увидит боль на моем лице, но он ни разу не взглянул в мою сторону. Он замечал меня, только когда подносил миску с водой. Когда двигать головой стало слишком больно, он хватал меня за подбородок, запрокидывая голову и вливая воду в рот.

— Я умру! — прохрипела я, пока грязная вода стекала по подбородку. — Зачем тогда вода?

Боль волнами прокатывалась по телу. Смерть была бы желанным выходом — что угодно, лишь бы не этот кошмар. Я не чувствовала ничего, кроме боли, одежда пропиталась грязью. Смерть была бы облегчением.

Он приподнял мой подбородок, чтобы заглянуть в глаза. Наверное, хотел увидеть, как жизнь покидает меня. Ещё одно извращенное удовольствие. Вблизи его глаза были пугающими, холодными и тёмными, как его проклятая душа.

— Ты не умрешь. Это было бы слишком просто. — Он повернулся, будто собираясь уйти, но остановился и обернулся. — Почему ты пришла сюда?

Снова этот вопрос.

— Пошел ты! — выплюнула я, хотя промахнулась, шея была слабее, чем у новорожденного жирафа.

— Похоже, тебе нравится боль. Иначе зачем ты напрашиваешься?

На этот раз он ушел.

Я была в отключке — то ли спала, то ли потеряла сознание, — когда он наконец снял меня, развязав запястья и позволив рухнуть на землю. Я была слишком измучена, слишком зла, чтобы жаловаться.

— Пей, — сказал он, поднося миску к губам. Часть меня хотела швырнуть миску ему в лицо, но он сломал меня. Я была слишком уставшей и жаждущей, чтобы сопротивляться, и даже наклониться к воде стоило геркулесовых усилий. Я застонала от боли, глотая тепловатую воду. Запястья горели так, что я не замечала, как болит шея, а она болела, чёрт возьми.

Он снова принес ягоды, но у меня не было ни сил, ни желания их есть. Я закрыла глаза и погрузилась в блаженное забытье, подальше от боли.

На следующее утро запястья, если это возможно, болели ещё сильнее. Я взглянула на них: кожа вокруг оков была покрыта синяками, местами содрана, кровь запеклась в чёрные полосы. Оглядевшись, я поняла, что мерзавец снова за работой в чьих-то снах. Двери вот-вот должны были сдвинуться. И тут я заметила, что руки не связаны. Я больше не была привязана ни к дереву, ни к чему-либо ещё.

Почему, чёрт возьми, он это сделал? Неужели этот псих собирался меня отпустить?

Но нет, он не собирался. Я попыталась встать. Ноги дрожали, не держа вес, лес закружился в калейдоскопе тьмы. Я рухнула, извергнув желчь на землю рядом. Это было хуже, чем ночь, когда я напилась на вечеринке у Кирилла и блевала в куст жимолости. Тогда хоть было весело перед похмельем. А это даже не от пьянства. Я ослабла от голода, от подвешивания, от сбитого биоритма из-за вечной тьмы. Я уже не знала, какой день или время.

Мерзавец оказался рядом в считанные секунды. Я одарила его холодным взглядом, пока он усаживал меня и клал на колени новую порцию ягод. Такие же, как раньше. Маленькие, тёмные. Он наблюдал, как я ем, и я была уверена, что видела удовлетворение в его глазах, когда боль от каждого движения отражалась на моем лице. Я знала, что просить помощи бесполезно. Он слишком наслаждался, чтобы помогать, так что я взвешивала боль в запястьях против боли в пустом желудке. Оба варианта были ужасны, но не есть — верная смерть, так что я стиснула зубы и съела столько, сколько смогла, пока не стало невыносимо. Когда он увидел, что я больше не могу, он снова привязал меня к дереву и вернулся к работе. Подвешивание не стало концом моей жизни, как я думала, а лишь эпизодом мучений в его симфонии пыток.

И так тянулись дни за днями. Я сбилась со счета.

Когда он не был в снах, он оставался поблизости, не выпуская меня из виду. Он не спал, не отдыхал, не ел, не пил — по крайней мере, не при мне. Он работал без остановки, как машина. Если я пыталась заговорить, он вставал и уходил или полностью игнорировал. Мне было почти все равно. Какой смысл? Единственным утешением было то, что он больше не пытался меня убить, но это слабое утешение. Сначала я думала, что умру от инфекции в ранах, но когда они начали заживать, превращаясь из черно-синих в бледно-коричневые, я поняла, что его план — уморить меня скукой. В начале, когда он приставлял нож к горлу, это было хотя бы захватывающе. Не тот азарт, что мне нравился, но лучше, чем бесконечные дни одиночества и тишины.

Я проводила дни и ночи, строя план. Он следил за мной, как ястреб, когда руки были свободны, но однажды, когда он вел меня к ручью, я сумела вытащить телефон и проверить его, пока он отвлекся. Батарея еще держалась. Я выключила его, чтобы сохранить заряд, и сунула обратно в карман.

Это был лишь вопрос времени, когда я ускользну. Он не мог следить за мной вечно.

План был прост: дождаться, пока он отвлечется, и бежать в лес. Это странное место, полное тьмы, с множеством укрытий. Спрятавшись, я собиралась позвонить. Не Косте — он решил бы, что я шучу, или запаниковал бы. При всей его замечательности, он не справлялся с кризисами. Оставалась сестра Лиля, которая меня ненавидела. Теперь я жалела, что не завела больше друзей, но это уже неважно. Сестра — единственная, кто сохранит хладнокровие и знает, что делать. Поверит ли она мне — другой вопрос.

Я заметила, что ворон пару раз летел с нами на ежедневные походы к ручью. Может, хотел размять крылья, а может, тоже был извращенцем. Кто знает. Если я сделаю что-то с птицей, это может отвлечь мерзавца достаточно, чтобы я сбежала.

Дни тянулись, каждый казался вечностью. Мои биоритмы сбились из-за вечной ночи, и я не могла даже предположить, сколько я была пленницей этого типа, но, наверное, неделю, а то и две. Я чувствовала себя отвратительно. Одежда воняла, волосы свалялись в птичье гнездо. Гигиена не волновала мерзавца, хотя он всегда выглядел и пах хорошо. Не знаю, как ему это удавалось. Магия, наверное. Магия, которой мне не досталось. Какое ему дело, если я выгляжу и пахну, как помойка? Я пыталась отстирать грязь с штанов в ручье, но осталась голой ниже пояса, пока они сушились. И, как ни странно, черная вода ручья мало помогала освежить вонючую одежду. Ворон скорбно следил за мной, когда его хозяин перемещался между дверями. Я посмотрела на него. Я не эксперт по птицам, но он казался грустным, будто скучал по приключениям. Может, и так. В первый раз я оказалась здесь, украв его. Теперь он никуда не летал с хозяином. Он был моим стражем и единственным спутником. Я чувствовала, что он винит меня за эту роль.

— Почему бы тебе не прогуляться с нами? — небрежно спросила я после дней ожидания, что он сам догадается. Как обычно, он меня проигнорировал, но когда мерзавец пришел развязать меня, я с удовлетворением заметила, что ворон последовал за нами, паря над сумеречными кронами.

Теперь он не тащил меня к ручью, а шел рядом, готовый схватить, если я попытаюсь бежать.

— Хорошая погода, — сказала я. Это стало ритуалом. Я болтала, он бурчал или, как сегодня, молчал. После того дня, когда он подвесил меня на дереве, я в основном молчала, но сегодня мне нужно было, чтобы он расслабился. Чтобы думал о банальностях, а не о том, сбегу ли я. Так что я трещала о погоде — всегда одинаковой. Задавала вопросы. Он не отвечал. Но каждое слово было просчитано. Я знала, что он не ответит. Никогда не отвечал. Погода меня не волновала. Мне нужно было, чтобы он думал, что я привыкла к своему положению. Ни разу он не сказал, зачем держит меня здесь, и не раскрыл, что собирается со мной делать.