Валентина Зайцева – Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 2 (страница 1)

Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 2

Глава 1

Элара Валериус

К апрелю благоухающие бутоны осыпались, и сад окутала густая, тяжёлая зелень. Приближался храмовый праздник Омовения Богини Эларии. Я разложила на столе плотные листы бумаги и принялась растирать чернила, собираясь переписать священные псалмы, чтобы испросить благословения для своей семьи.

По какой-то причине погода казалась мне невыносимо душной, а на душе с самого утра скребли кошки. В груди разливался странный, необъяснимый жар, словно предвестник неминуемой бури.

Едва я коснулась пером бумаги, как в комнату стремительно ворвалась Валерия. В её руке был обнажённый клинок, а глаза горели яростью и торжеством.

— Этот мерзавец, Варкас Торн, мёртв! — выпалила она.

Судя по её словам, его конец был ужасающим и жалким. Мои ресницы лишь слегка дрогнули. Я заставила свой голос звучать абсолютно ровно: — Что с ним случилось?

— Сама не знаю, — Валерия сделала глоток из моей чашки с чаем. — Его труп нашли в овраге за Храмом Благовонных Теней только сегодня утром. Может, он покончил с собой, испугавшись расплаты? Но если это самоубийство, то почему все его кости и сухожилия раздроблены в крошево, а лицо изуродовано до неузнаваемости?

Моя рука замерла. Пурпурные чернила сорвались с кончика резного пера и расплылись по белоснежной бумаге уродливым, тёмным пятном, похожим на сгусток крови.

Не выдавая своего волнения, я спокойно заменила испорченный лист.

— Если бы он не совершил столько злодеяний с нечистой совестью, он не встретил бы столь жуткий финал. Это его карма.

— И то правда. Смерть для него — слишком милосердный исход, — Валерия с грохотом опустила меч на стол. — Попадись он в мои руки, он бы у меня молил о смерти каждый миг.

В этот момент в открытое окно ворвался резкий порыв ветра, с шумом перелистывая страницы на столе. Валерия посмотрела на моё лёгкое платье, и её тон смягчился: — На улице пасмурно и ветрено. Почему ты так легко одета, Элли?

Она тут же приказала Марте принести плотную верхнюю одежду, опасаясь, что я простужусь.

— Сестра, неужели тебе не кажется, что в эти дни стоит невыносимая жара? — я с недоумением посмотрела на Валерию, которая преспокойно носила три слоя плотных одежд.

— С чего бы? — она удивлённо взглянула на небо за окном. Валерия явно не разделяла моего зноя.

Когда сестра насильно закутала меня в тяжёлое платье с широкими рукавами, мои щёки опалило румянцем от духоты. Не выдержав, я решила перенести письменные принадлежности в павильон у воды, где всегда гулял свежий озёрный ветер. Переписывание псалмов требовало идеальной тишины, поэтому я отослала всех служанок, позволив им отдохнуть.

Я успела вывести лишь две страницы, как за моей спиной раздались размеренные, почти бесшумные шаги. Тёмная длинная тень легла на стол, закрывая свет.

Решив, что кто-то из служанок вернулся вопреки приказу, я отложила перо.

— Мне никто не нужен. Можешь идти.

Человек позади меня не шелохнулся. Спустя мгновение над самым ухом раздался знакомый, леденящий душу голос, в котором сквозило ленивое изящество: — У госпожи потрясающий почерк. Перо скользит безупречно.

Я обернулась. Позади стоял Каллум. Он, очевидно, только что искупался: его иссиня-чёрные волосы не были собраны, а тяжёлой волной ниспадали на плечи. В этом небрежном облике сквозило такое величие и благородство, что у меня перехватило дыхание — именно таким я помнила его в своей прошлой жизни, когда он уже стал Безумным Регентом.

Я смотрела на него несколько секунд, прежде чем заставить себя отвернуться к подставке, где покоилось моё изящное перо, выточенное из чернильно-синего лазурита с наконечником из тончайшей шерсти редкого фиолетового горностая.

— Это подарок от молодого господина Адриана Августа, — произнесла я, стараясь говорить как можно равнодушнее. — Если тебе нравится, я могу позже подарить тебе такое же.

Каллум ничего не ответил. Лишь его улыбка стала шире, а взгляд сделался ещё более холодным и пронзительным. Он наклонился ко мне так близко, что его рука, затянутая в кожаный наруч, едва не задела моё ухо. Он потянулся к столу и принялся медленно, сантиметр за сантиметром, разглаживать края бумаги тяжёлым пресс-папье.

Когда он склонился надо мной, прядь его волос соскользнула с плеча. Шёлковая, прохладная, она нежно скользнула по моей обнажённой шее.

У Каллума были невероятно красивые волосы. В отличие от его бледного лица и жёсткого, как сталь, характера, его пряди были мягкими, темнее самой безлунной ночи — непривычная, завораживающая деталь для мужчины.

— Как я смею покушаться на то, что принадлежит госпоже, — тихо прошептал он.

Ветер над водой усилился. И вдруг, намеренно или случайно, то самое драгоценное резное перо скатилось со стола, с сухим стуком ударилось о каменный пол беседки и разлетелось на две части.

В глазах Каллума промелькнул опасный огонёк. Он мазнул взглядом по обломкам и мягко произнёс: — Какая оплошность с моей стороны. Я обязательно возмещу госпоже эту потерю и найду новое перо.

Его уста говорили об ошибке, но уголки губ были хищно приподняты вверх. В его позе не было ни капли раскаяния.

Я не стала оплакивать дорогую вещь. Вместо этого я не мигая смотрела на локон, свисавший у самого моего лица. То место на шее, которого коснулись его волосы, сперва обдало холодом, а теперь оно горело так, словно к нему прижали раскалённое клеймо. Каллум презирал любые благовония, но сейчас я уловила от него тонкий, дурманящий аромат... Это были не духи. Что-то неуловимое, напоминающее запах первого снега и надвигающейся бури.

На мгновение я застыла, а священные строки, которые я повторяла про себя, мгновенно выветрились из головы. Словно околдованная этим моментом, я сделала то, о чём в прошлой жизни не смела даже помыслить.

Я протянула руку, перехватила эту шелковистую чёрную прядь и медленно накрутила её на свои тонкие, слегка порозовевшие от волнения пальцы. Виток, ещё один. А затем я подняла на него глаза и открыто улыбнулась: — А у тебя очень красивые волосы, Вейн.

Большая, сильная ладонь, державшая пресс-папье, на мгновение застыла.

В моих глазах, должно быть, отражалось всё смятение этой безумной весны, а ресницы, точно очерченные тёмной тушью, подрагивали от подступившего волнения. Когда я накручивала шёлковистую чёрную прядь Каллума на свои пальцы, мной владело истинное наваждение.

Но стоило мне встретиться с его глубокими, застывшими глазами, напоминающими ледяную бездну, как сердце оглушительно застучало, возвращая меня к реальности. Опомнившись, я медленно опустила руку. Чужая прядь скользнула по моим пальцам — прохладная, невесомая, оставив после себя мимолётное, почти болезненное покалывание.

Каллум не изменил позы. Всё так же удерживая пресс-папье, он словно взвешивал каждое слово, а затем неторопливо спросил: — Только что... госпожа со мной заигрывала?

Озёрный ветер всколыхнул тонкую завесу павильона, и я почувствовала, как удушливый жар с новой силой прилил к моим щекам, окрашивая даже кончики ушей в нежно-розовый цвет. Невероятно: этот жестокий, ледяной человек вообще знал значение слова «заигрывать»!

— Любовь к прекрасному свойственна каждому, я лишь не удержалась от похвалы, — пробормотала я какую-то нелепицу.

Неловко опустив взгляд, я поспешно собрала свои письменные принадлежности и поднялась: — Я пойду... возьму другое перо.

Не смея взглянуть на выражение его лица, я прижала к груди листы пергамента и торопливо сбежала, чувствуя спиной его долгий, недовольный взгляд. Наверняка он счёл эту спонтанную выходку глупой игрой.

Оказавшись в уединённом уголке сада, за кирпичной стеной, я остановилась, тяжело прислонившись к каменной кладке. Одной рукой я всё ещё обнимала смятые листы, на которых сырые чернила уже расплылись, пачкая моё платье на груди, а другую руку прижала к горящим щекам, пытаясь охладить их.

Что со мной произошло? Я искренне не понимала, какой бес попутал меня сказать Каллуму столь легкомысленные слова. Неужели это отголоски привычек из прошлой жизни, когда мне приходилось использовать всю свою мягкость и покорность, чтобы выжить в его дворце? Облака затмили солнце, и прохладный весенний ветер ласкал лицо, но так и не смог рассеять этот странный, лихорадочный жар внутри меня.

***

На восьмой день четвёртого месяца, в Праздник Омовения Богини Эларии, ворота всех городских храмов распахнулись настежь. Столицу заполнили звуки священных псалмов, повсюду раздавали милостыню. В нашей Империи Остерии, где свято чтили Богиню, в этот день знатные дома традиционно варили густой мясной бульон с пряностями и раздавали солёные бобы прохожим, чтобы привлечь благословение небес.

Небо затянуло тучами, но погода стояла необъяснимо душная. Я вяло обмахивалась веером, полулежав на кушетке, когда в комнату вошла Марта с изящной карточкой в руках.

— Госпожа, вам приглашение от семейства Августов! Наверняка молодой господин зовёт вас вместе раздавать милостыню, — радостно защебетала служанка, протягивая мне послание.

В её глазах совместное участие в празднике было важным знаком: шаг со стороны Августов означал публичное признание нашей помолвки. Раз их дом проявляет такое почтение, значит, брак моей госпожи будет благословенным. Разве это не прекрасная сказка о идеальной паре?