Валентина Зайцева – Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 2 (страница 3)
Он запнулся, его уши очаровательно порозовели от смущения, и он продолжил едва слышно, глядя мне прямо в глаза: — Но отдать его тебе здесь, наедине, перед лицом самой Богини... это значит для меня даже больше. Прошу, прими его.
Глава 2
Каллум Рейн
Перед главным молитвенным залом Храма на Горе Парящих Облаков раскинуло свои пышные ветви двухсотлетнее священное древо Богини Эларии. Каждый год толпы набожных мужчин и женщин стекались сюда, чтобы вверить небу свои самые сокровенные желания и чувства. Они выводили свои земные страсти на алых бумажных лентах и привязывали их к ветвям шёлковыми шнурами.
Я обмакнул перо в чернила и быстрыми, резкими, наполненными скрытой силой взмахами написал несколько слов. Дождавшись, пока надпись чуть подсохнет, я свернул ещё влажную ленту и передал её подошедшему юному послушнику. Мальчишка не стал вешать моё послание на обозрение толпы. Вместо этого он ловко спрятал его в широкий рукав своего одеяния и, пользуясь суматохой среди молящихся, стремительно направился вглубь монастыря, к уединённым кельям заднего двора.
Провернув всё это в абсолютном молчании, я не спеша вернулся к боковому приделу храма. Стоило мне переступить порог, как взгляд наткнулся на омерзительную сцену: этот холёный сынок канцлера, Адриан Август, с самым благочестивым видом протягивал Эларе Валериус серебряный кулон со вставкой из чистейшего морозного топаза на изящной цепочке. Этот его нерешительный, робкий вид, за которым скрывалось банальное желание обладать, вызывал у меня лишь тошноту. Внутри зашевелилась привычная, тёмная злость.
Я с силой, без единой эмоции на лице, раздавил зубами ту самую сливочную помадку, которую Элара вложила мне в рот. Пережёвывал так, словно это были кости моего злейшего врага.
— Редкостная гадость. Кислая, — процедил я сквозь зубы и брезгливо сплюнул остатки сладости.
Я резко обернулся к позолоченному жертвенному блюду у алтаря Богини, в начищенной до блеска поверхности которого смутно отражался мой силуэт. В этом тусклом зеркале металла я увидел собственные глаза — в них больше не осталось ничего человеческого. Зрачки затопила голодная, первородная мгла, готовая сожрать любого, кто посмеет коснуться того, что я уже безмолвно нарёк своим.
***
Элара Валериус
Я смотрела на сверкающий морозный топаз в руках Адриана, чувствуя, как внутри разгорается странный, неестественный зной.
— Брат Адриан, ты и так даришь мне слишком много, — выдохнула я, и этот выдох показался мне обжигающе горячим. — А мне совершенно нечем тебе отплатить.
— Всё, что я отдаю тебе, никогда не будет слишком большим… — губы Адриана продолжали двигаться, он говорил что-то ещё, его лицо светилось благородством, но я уже ничего не слышала.
Звуки внешнего мира внезапно отдалились. Странно: я видела, как шевелятся его губы, но вместо слов до моего слуха доносился лишь монотонный, оглушительный гул, от которого болезненно запульсировало в висках. Я широко распахнула глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, но всё вокруг плыло, искажалось и рассыпалось на размытые цветные пятна. Зрительные образы безнадёжно, мучительно опаздывали.
Храмовый колокол содрогнулся от глубокого, глухого удара. Тяжёлый звук эхом отозвался в моём теле. Я почувствовала, как волна обжигающей крови резко хлынула к голове, опаляя щёки лихорадочным румянцем, а затем ядовитым пожаром растеклась по конечностям и болезненным узлом скрутилась внизу живота.
Это было слишком странно. Неправильно. Ошибочно.
Этот удушающий, лишающий воли жар… он был в точности таким же, как в тот проклятый день, когда меня заперли в тесной кладовой и опоили дурманом. Нет, сейчас всё было в сотни раз хуже, яростнее, невыносимее. Дурман выжигал меня изнутри.
Заметив, как мертвенно побледнело и тут же покрылось неестественным румянцем моё лицо, Адриан испуганно переменился в лице. С искренней тревогой он сделал быстрый шаг навстречу и потянулся ко мне: — Элли, что с тобой? Тебе плохо?
— Не подходи ближе! — в панике выкрикнула я, инстинктивно отпрянув от его протянутой руки.
Но ноги не слушались. Шаг вышел неровным, смазанным, и я спиной с размаху налетела на ритуальный стол, с грохотом опрокинув чаши с подношениями и священным пеплом. Череда звонких, дребезжащих звуков заставила послушников за дверями удивлённо обернуться.
Мне было наплевать на замешательство Адриана. Цепляясь за последние, ускользающие крохи сознания, я трясущимися руками натянула на лицо капор и бросилась к выходу из зала. Животный инстинкт кричал: мне нельзя, смертельно нельзя оставаться в толпе! Случится что-то непоправимое, постыдное, что погубит меня навсегда.
На площади перед храмом сегодня было не протолкнуться, паломники стояли плечом к плечу. Моё зрение окончательно превратилось в зыбкое, размытое марево. Я бежала вслепую, без всякого направления, совершенно не сознавая, что ухожу всё дальше и дальше в противоположную сторону от того места у стены, где меня дожидались Марта и гвардейцы брата.
Дыхание стало прерывистым, рваным и свистящим. Лица прохожих превратились в жуткие, плывущие маски, и мне казалось, что каждый из них насмешливо улыбается, глядя на мою слабость. Вокруг был священный храм, но я ощущала себя запертой в роскошном, греховном вертепе. Этот многоголосый праздничный шум давил на сознание, убаюкивал, манил сдаться и безвольно утонуть в этой лихорадке.
Я споткнулась, едва удерживаясь на ногах. Я не знала, сколько прошла и где нахожусь, а выхода из этого лабиринта тел не было. Разум неумолимо погружался во тьму, оставляя после себя лишь липкое, унизительное отчаяние.
Вдруг моё запястье перехватили. Мёртвой, стальной хваткой.
Кто-то шёл напролом, рассекая толпу, словно карающий клинок, и этот кто-то безжалостно зажал мою руку в своих пальцах. Инстинктивно я попыталась вырваться, дико забилась, но сквозь пелену слёз и дурмана увидела знакомый размытый силуэт — высокий, прямой, возвышающийся над толпой подобно обнажённому мечу.
— Это я, — раздался над ухом знакомый, спасительно холодный голос.
Я уставилась на него безумным, невидящим взглядом. Моя пылающая, мокрая от пота ладонь сама, наперекор рассудку, судорожно вцепилась в его крепкие пальцы. Так утопающий цепляется за последний обломок корабля посреди бушующей бездны.
— Вейн… Вейн… со мной что-то не так… — пробормотала я.
Я искусала губы до крови, пытаясь удержать ускользающее «я», по моим вискам крупными каплями катился пот. Голос дрожал, срываясь на жалкие, рваные всхлипы: — Я не знаю… что происходит… помоги мне…
***
Каллум Рейн
Силы окончательно покинули её. Обмякшее, хрупкое тело безвольно рухнуло бы на грязные каменные плиты, прямо под ноги этой безмозглой толпе, если бы я на лету не подхватил её. Моя ладонь жестко легла на её тонкую талию. Даже сквозь плотные слои дорогой ткани платья я всем телом ощутил тот страшный, испепеляющий жар, который пожирал Элару изнутри.
Её лицо пылало пугающим пунцовым цветом, в полуоткрытых, затуманенных глазах застыла пьянящая, неосознанная истома, а прерывистое дыхание источало едва уловимый, приторно-сладкий аромат…
Всё точь-в-точь как тогда, в запертой кладовой.
Я мгновенно понял, что произошло. Внутри меня заклокотала ярость — чистая, первобытная, смертоносная. Какой подонок посмел снова осквернить её этим ядом? Этот ничтожный слизняк Адриан? Или кто-то ещё из этой набожной швали, заполонившей святыню? Мне хотелось вырезать этот чертов Храм до единого человека, раздавить каждого, кто посмел бросить на неё свой липкий взгляд. Но сейчас её лихорадочный хрип заставил моё сердце пропустить удар.
Я быстро оценил обстановку. У этого храмового двора было всего два выхода. Первый вёл к главным воротам, но там всё было забито поющими псалмы монахами и жалкими паломниками. Попробуй мы прорваться туда — и эти лицемерные твари сразу заметят неподобающее, компрометирующее состояние дочери генерала Валериус. Я не позволю грязным сплетням коснуться её. Она принадлежит мне, и никто не смеет видеть её такой уязвимой.
Второй выход вёл к заброшенным, уединённым кельям в глубине заднего двора. Туда, куда я никогда в жизни не приводил живых людей. Обычно там находили лишь смерть.
Не колеблясь ни секунды, я покрепче перехватил Элару, прижимая её обжигающее тело к своей груди, и понёс прочь. Словно яростный чёрный вихрь, я ворвался в глухой монастырский коридор и одним мощным ударом ноги выбил деревянную дверь дальней кельи.
Ирэ как раз разворачивал ту самую алую бумажную ленту с моим тайным приказом, которую ему передал послушник, когда я ворвался внутрь. На лице моего соратника отразилось крайнее изумление. Он мгновенно вскочил, на автомате хватаясь за эфес клинка: — Вы…?
Но договорить он не успел, заметив полубессознательную женщину на моих руках.
Я бережно, но быстрым движением уложил Элару на жёсткую монастырскую кровать. А затем наградил Ирэ таким леденящим, смертоносным взглядом, от которого кровь стыла в жилах. В моём голосе звенела сталь, готовая сорваться на казнь: — Вон.
Ирэ не стал задавать лишних вопросов — он слишком хорошо знал, что бывает, когда я теряю контроль. Не поднимая глаз и сохраняя каменное выражение лица, он стремительно вышел, плотно прикрыв за собой дверь, и встал на стражу в десяти шагах от кельи.