Валентина Зайцева – Королева Всего (страница 17)

Я ничего не мог сделать для Агны. Я даже не мог обнять её, скованный таким образом. Она лежала у моих колен, а у меня не было даже руки свободной, чтобы погладить её волосы, попытаться утешить или снять швы, сковывавшие её губы.

— Приходи лучше станцевать со мной, Самир, — сказала Балтор с привычной ей игривой ноткой в голосе, будто она лежала не в тёмном подземелье Короля Всего, а где-то на балу. — Я куда лучший партнёр в твоих играх, чем малышка. Она слишком быстро ломается, тебе не кажется?

— Это не моё имя, червь, — прошипел мужчина в ответ.

— Но ты же позволяешь звать себя так Нине, правда? — Она рассмеялась. — Значит, и я могу. Ох… хотя, погоди. Кажется, она выбрала для тебя новое имя! Здравствуй,Римас.

— То, что я позволяю своей королеве, не касается тебя, — чернокнижник поднялся и подошёл к Королеве Судьбы, прикованной к стене с высоко поднятыми и растянутыми руками. Её длинные сапфировые волосы ниспадали на обнажённое тело, а бледно-голубую кожу покрывали тёмные синяки. — Следи за языком, пока у меня не возникло желания собрать всю вашу компанию и дополнить коллекцию.

— Убей нас всех и пощади от своих насмешек, — прорычал Малахар, сплюнув на землю. В слюне виднелись алые крапинки. Пока Самир был занят пытками Агны, другие пришли позабавиться над нами. Никто в камере не избежал их внимания. Он должен был держать нас слабыми, ведь хотя оковы и подавляли нашу силу, они вряд ли удержали бы нас всех невредимыми. И, что важнее всего, ему нравилось, когда мы страдаем.

— Не указывай мне, что я должен или не должен делать, пёс! — взревел Самир.

— Скажи мне, Нина всё ещё владеет своим разумом? — спросил его Келдрик.

— Нет. Она склонилась перед Вечными и отдала свою волю, — высокомерно ответил мужчина. — Она моя королева.

— Я думаю, ты лжёшь, — весело заявила Балтор. — Иначе мы все были бы уже мертвы.

Металлический кулак, сжавшийся до хруста, выдал его.

— Я здесь не пленник. Не мне здесь задают вопросы.

— Забавно. Тыдействительнолжёшь. То, что мы живы — тому доказательство, — паук склонил голову набок, размышляя, и оценивающе посмотрел на Владыку Всего узкими жёлтыми глазами. — И ты не притащил её сюда и не выжег её разум. Почему? Боишься, что разлюбишь её, когда она станет разбитой скорлупой, и тебе придётся провести остаток вечности в осознании, что ты уничтожил единственную душу, которая когда-либо любила хоть какую-то часть тебя?

Король Всего, не проронив больше ни слова, развернулся и ушёл от нас. Он с силой захлопнул дверь нашей камеры, и дерево задрожало в косяке.

— О, дорогой брат, кажется, ты его разозлил, — Балтор тихо хихикнула.

— Что важнее, я, кажется, понял, что должно произойти, чтобы остановить его, — Келдрик поднял взгляд к верхней части стены, к единственному окну, выходившему наружу. — У нас есть лишь одна надежда на свободу.

У меня не осталось сомнений, что Келдрик говорил серьёзно. Паук не разбрасывался словами попусту, и, хотя в его речи не было ничего, что вселило бы надежду, я всё же почувствовал, как она вспыхнула у меня внутри. Лишь бы мы обрели свободу до того, как чернокнижник удвоит усилия, чтобы сломать Агну мне назло. Я посмотрел вниз на свою любовь, погрузившуюся в забытье. Сейчас это было к лучшему. Она могла заживать в покое, без боли от того, что с ней сделали.

Я убью этого мужчину, раз и навсегда. Или умру, пытаясь сделать это.

Глава 9

Сайлас

— Не мог бы ты попросить Малахара не кричать? У меня от его воплей голова раскалывается, — пожаловалась Элисара, не меняя положения, лёжа у меня на коленях.

Я почти не отходил от неё всё это время. Сидел рядом, говорил о прошлом, строил планы на будущее. Но последние сутки она замкнулась в себе, почти не отвечая на мои слова, лишь ища убежища в моих объятиях, словно птенец под крылом.

Моей жене тягостно пребывать в заточении.

Я знал, что эти каменные стены и звон цепей ранят её душу куда сильнее, чем власть Вечных над нашим миром. Позади осталась стадия беспокойного метания, теперь её разум медленно погружался в тёмное болото отчаяния от собственного бессилия. Как же я жаждал даровать ей свободу! Как мечтал вернуть мир её измученному сердцу.

— Он сам страдает, — мягко ответил я. — Его душа полна смятения.

— В нём всего слишком много, — фыркнула Элисара. Я едва уловил слабую улыбку на своих губах и провёл рукой по её тёмным, туго заплетённым косам. Она прижалась ко мне сильнее. — Ты холодный, — послышался новый упрёк. — Ты давно не пил.

— Да, боюсь, это так.

— Почему?

— Не было времени.

— Врёшь. — Она приподняла голову, и её зелёные, как у дикой кошки, глаза сузились, впиваясь в меня. — Ты всегда забываешь о еде, когда чем-то взволнован. Что случилось?

Я лишь приподнял бровь, не утруждая себя ответом. В этом не было нужды. Она прекрасно понимала, почему у меня сейчас не было ни малейшего желания утолять жажду. Элисара презрительно фыркнула, поднялась с моих колен и отошла насколько позволяли цепи, позвякивая ими в такт своим шагам. — Ты переживаешь из-за меня.

Я встал, отряхнув пыль с брюк. — Разумеется.

— Тогда освободи меня.

— Ты знаешь, что я не могу.

Она ринулась на меня стремительным порывом ветра, и прежде чем я успел среагировать, моя спина с глухим стуком ударилась о каменную стену, а её пальцы вцепились в отворот моей рубахи. Я не сопротивлялся. Если она хотела причинить мне боль — это было её право.

— Врёшь! — прошипела она во второй раз, и в её голосе зазвучала настоящая ярость. — Эти цепи — твои! Отпусти меня!

— И тогда мой Король начнёт на тебя охоту. И убьёт.

Она вздрогнула, словно только сейчас осознала последствия своего возможного освобождения. — Он так сказал?

— Да.

— Высокомерный негодяй!

— Он Король. Мне кажется, это обязательное для его положения качество.

Элисара слабо рассмеялась и обмякла, снова прижавшись ко мне. Я обнял её, чувствуя, как тонкое тело вздрагивает в такт сбивчивому дыханию.

— Если уж суждено умереть, муж мой, я предпочту, чтобы это сделал ты.

— И ты обречёшь меня жить с таким воспоминанием?

— Да. Чтобы ты наконец усвоил, как глупо преклонять колено перед этим человеком.

Её горькие слова снова укололи меня. Но я понимал, откуда они росли. Из страха. Из жажды снова почувствовать вкус ветра на губах, а не из истинной ненависти ко мне. Я наклонился и прикоснулся губами к её губам. Хотя она была высока, я всё равно возвышался над ней. Я давно привык склонять голову, чтобы встретиться взглядом с другими.

Напряжение в её мышцах растаяло под лаской моего поцелуя, и когда наши губы разомкнулись, она тихо вздохнула. Ей не нужно было говорить, что её гневные слова не были искренними — я и так всё понимал. В конце концов, мы были вместе уже очень, очень долго.

— Пойдём к алтарю, любимая моя, — попросил я, и в моём голосе прозвучала мольба.

— Нет.

Я выдохнул. Ответ не был неожиданностью. Я надеялся, но не обольщался.

Она приподнялась на цыпочках, и её губы снова скользнули по моим. Внезапная страсть в этом жесте застала меня врасплох.