Валентина Зайцева – Демоны Олимпа: Мой дорогой разрушитель (страница 9)

— Тая! — отец сделал шаг вперёд, его брови грозно сошлись на переносице. — Хватит. Возможно, мы поступили неправильно, не рассказав о Сивове сразу, но будь добра, веди себя как взрослая, раз уж требуешь взрослого отношения. Извинись перед матерью.

У меня было ощущение, что рёбра душат лёгкие. Горькая ирония: они требуют, чтобы я вела себя как взрослая, хотя сами продолжают нянчиться со мной, как с пятилетним ребёнком.

— Простите, — бросила я, потому что мне жизненно необходимо было сбежать. — Если бы вы сказали мне раньше, я бы могла… я бы просто…

Впрочем, это уже не имело значения.

Я прошла мимо Тимура, который смотрел на меня с нескрываемой болью, и начала медленно, припадая на одну ногу, подниматься по лестнице.

На самом деле я хотела сказать, что, если бы я знала, я бы успела придумать, кем мне быть рядом с Максимом Сивовым. В последний раз, когда он меня видел, я была целой — и телом, и душой. Сейчас я — другой человек. Я — этот изломанный, дёрганый комок нервов, состоящий из вечного «хочу» и «не могу». Я — это разбитое стекло и смятый металл. Я — это бесконечная полоса асфальта и едкий запах бензина. Мне нужно было время, чтобы стать чем-то большим, чем просто суммой обломков той ночи. Только такая «новая» я смогла бы посмотреть Максиму в глаза и не почувствовать себя той беспомощной четырнадцатилетней девчонкой. Та версия меня могла бы быть храброй. Бесстрашной.

Но, очевидно, мне это не светит.

Мой уход в «лучах славы» выглядел бы куда эффектнее, если бы я могла бегать или хотя бы громко топать. Вместо этого я просто тащила за собой свою дефектную ногу, стараясь изо всех сил сохранить остатки достоинства. Добравшись до своей комнаты, я с такой силой захлопнула дверь, что стены содрогнулись.

Это не помогло. В груди всё так же щемило. Я судорожно заглатывала воздух, но казалось, что всё вокруг сжимает меня — рубашка, кожа, собственные кости. Я начала лихорадочно расстёгивать пуговицы на блузке, которая ещё утром казалась такой свежей и аккуратной, но в итоге просто рванула ткань в разные стороны и отшвырнула её в угол. Сбросила туфли, стянула эти дурацкие гольфы выше колена, которые входят в обязательную академическую форму, несмотря на то что на улице жара под тридцать. Затем кое-как выпуталась из неудобной шерстяной юбки, оставив её валяться бесформенной кучей на полу.

Пересекая комнату, я подошла к прикроватной тумбочке, ярко освещённой лучом солнца из арочного окна, и выдвинула ящик. Там лежала крошечная коробочка для колец. Это была лишь одна из многих заначек, спрятанных по всей комнате. Коробочки, полные таблеток. Я знала, что они мне больше не нужны. По крайней мере, не больше той скудной нормы, что выдаётся мне, чтобы просто не сойти с ума от физической ломки. Но мне важно было знать, что они здесь. Особенно в такой день. Само сознание их близости дарило странное утешение. Если станет совсем невыносимо — избавление придёт всего через сорок минут.

Это помогало.

Я смотрела на них, и удушающее чувство в груди начало понемногу отступать. Я сделала короткий вдох, медленно выдохнула и начала считать их про себя, прижав ладонь к сердцу и чувствуя его неровный ритм.

«Это жизнь», — повторяла я себе. Этот вдох, этот удар сердца — это значит, что я жива. Я шептала это как мантру, пока паника окончательно не улеглась, оставив после себя лишь опустошение и тупую боль.

Я провела кончиками пальцев по неровному шраму, который тянулся от пупка к пояснице. Кожа там была плотной, узловатой, а вокруг неё — странно онемевшей. Я подставила лицо солнечному свету и закрыла глаза, впитывая тепло каждой клеточкой своего измученного тела. И тут же нахлынуло чувство вины. Нужно пойти и извиниться перед родителями и Тимуром. Они ведь не знают. Они не понимают, каково мне сейчас, когда я пытаюсь слезть с препаратов. Только и всего.

Я открыла глаза — и замерла. Максим Сивов стоял прямо напротив.

Он всё ещё был в спортивной форме, влажной от пота после пробежки. Он смотрел на меня из окна своей спальни — того самого окна, которое оставалось тёмным три долгих года. Его зелёные глаза встретились с моими. Он стоял так же неподвижно и скованно, как тогда на улице. Но на этот раз между нами не было ничего лишнего — только холодный, пустой взгляд.

Лишь когда он опустил глаза, до меня дошло: я стою полураздетая и в упор пялюсь на парня, который во всём этом виноват.

По идее, я должна была почувствовать себя оскорблённой — будто он снова что-то у меня забирает. Но вместо этого я ощутила какую-то странную, болезненную необходимость.

Да, смотри. Смотри, что ты натворил.

Он снова поднял взгляд, и я захотела почувствовать удовлетворение. Захотела растянуть губы в злорадной улыбке. Захотела сломать его так же сильно, как он когда-то сломал меня.

Я медленно потянулась к шторе и задернула её, обрывая свет и пряча от себя его загнанный, преследующий взгляд.

***

Пять лет назад

Максим первым опустил стёкла.

— Так гораздо круче, когда чувствуешь, как ветер хлещет по лицу, понимаешь?

Его лицо сияло — он был в восторге от того, что нам удалось угнать машину. В мягком свете приборной панели он казался почти сказочным героем. Мои длинные волосы лезли в глаза, а сердце колотилось, как отбойный молоток. В тот момент я впервые поняла, почему парни так любят скорость.

Это было дико, безумно и чертовски весело.

Его рука лежала на рычаге переключения передач так непринуждённо, будто он водил машину годами, а не был просто семнадцатилетним пацаном без прав. Я безумно завидовала этой его уверенности. Откуда она в нём? Как мне стать такой же? Мои руки нервно перебирали подол платья, пока я смотрела, как мимо проносятся огни ночного города.

— Я так и знал, — внезапно сказал он, перекрикивая шум ветра.

Я мельком взглянула на него. Его тёмные волосы разметались во все стороны.

— Знал, что?

— Что ты классная, крошка Тая, — он на секунду повернулся ко мне, и на его щеках проступили ямочки от улыбки. — Что ты — одна из нас.

Он отпустил рычаг и скользнул рукой по моему предплечью, пока наши пальцы не переплелись, как детали пазла. Он сделал это так легко и естественно, но в моём животе будто взорвался целый рой бабочек. Максим Сивов держит меня за руку!

Боже мой, скорее бы рассказать об этом Алле.

Максим ведёт машину одной рукой, уверенно и даже как-то лениво, пока мы катимся по бесконечной дороге, ведущей обратно в город. Вокруг — густая ночная темень, сельская глушь у самого края озера. Клуб, где сейчас собрались наши родители и гости, остался далеко позади, спрятанный где-то за густыми зарослями на огромном участке земли. Я смотрю в окно, пытаясь унять дрожь в руках, и вдруг замечаю яркую вспышку света в высокой траве у обочины.

— Светлячки, — шепчу я сама себе, заворожённая этим мерцанием.

Но в следующую секунду до меня доходит: это вовсе не насекомые. Желудок делает кульбит, я резко выпрямляюсь в кресле, буквально вырывая свою ладонь из его тёплых пальцев.

— Берегись! Там же… — крик застревает в горле, потому что уже слишком поздно.

Всё превращается в безумный калейдоскоп: вспышка палево-коричневого меха прямо перед капотом, душераздирающий визг покрышек по асфальту, Максим, который из последних сил борется с рулём, пытаясь удержать машину. Я инстинктивно вскидываю руки, закрывая лицо, и из моей груди вырывается отчаянный, надрывный крик…

***

Я подпрыгиваю на кровати, задыхаясь, судорожно глотая ртом воздух, и первым делом испуганно смотрю на подушку рядом с собой.

Пусто. Там никого нет — только смятая простыня и холодная темнота моей спальни.

— Господи… — выдыхаю я, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Рука заметно дрожит, когда я тянусь к телефону на тумбочке, чтобы проверить время: 02:34. Я провожу ладонью по лицу, которое кажется липким и влажным от холодного пота. Нужно встряхнуться, сбросить это оцепенение. Очередной ночной кошмар. Мой личный, персональный ад, который крутится на повторе уже почти пять лет.

Хотя, если честно, настоящий сон — тот, что в точности повторяет реальность — снится мне не так уж часто. Обычно сознание подсовывает какие-то извращённые версии. Иногда за рулём сижу я сама, не в силах нажать на тормоз. В другой раз Максим сидит рядом, но он уже весь в крови, а его губы искривлены в жуткой, злобной усмешке, от которой кровь стынет в жилах. Настоящие воспоминания стали приходить так редко, что порой я всерьёз боюсь, не потеряла ли я те важные кусочки пазла. Вдруг они просто растворились в недрах моего мозга, уступив место выдуманным ужасам?

Долгое время я успешно отбивалась от этих кошмаров с помощью таблеток. Они были моим надёжным щитом, моей крепостью. Но теперь, когда я начала снижать дозу, демоны прошлого вернулись с какой-то запредельной, почти смертельной жестокостью.

Не зажигая света, я осторожно сползаю с кровати. Я уже давно научилась передвигаться по дому бесшумно — не дай бог кто-то из домашних узнает о моей бессоннице или ночных криках. Мама просто не вынесет мысли о том, что я страдаю здесь в одиночестве. Она из тех женщин, что готовы забрать всю твою боль себе, даже если сами при этом рассыплются в прах.

Пижама противно липнет к телу из-за пота. Поморщившись, я сбрасываю её прямо на пол и достаю из комода чистую пару. Переодевшись, я замечаю странный отблеск, падающий из окна соседнего дома. Любопытство, смешанное с какой-то болезненной тягой, заставляет меня подойти к окну и осторожно отодвинуть штору.