Валентина Зайцева – Ассистент Дьявола (страница 25)

Медленно-медленно, будто поворачиваясь к судье, я развернулась, чтобы встретиться взглядом с самим дьяволом российского бизнес-мира, знаменитым отшельником, которого боялись все.

Я и сама находила этого богача огромным и подавляющим, поэтому было неудивительно, что и маленькая девочка сочла его существом из сказки, и не обязательно добрым.

Михаил Громов был заметно выше ста восьмидесяти пяти сантиметров. И вдвое шире меня в плечах за счёт плотных, настоящих мускулов, которые не скрывал даже идеально сидящий дорогой костюм. Когда он входил в помещение, все взгляды, полные страха и подобострастия, невольно прилипали к нему. Пугал не только его размер, но и та тёмная, ледяная аура абсолютной власти и отрешённости, которая его окружала.

Сейчас тёмно-синий, почти чернильный цвет доминировал в его расширившихся зрачках. Его мужественная, покрытая короткой щетиной челюсть была сжата так, что выступили жёсткие желваки, а крупная, жилистая рука в задумчивости теребила собственные тёмные волосы.

– А вы в детстве ели много овощей? – вдруг, нарушая гнетущую тишину, направила свой вопрос и свой звонкий смешок Маша в сторону генерального директора.

Непоколебимый, как утёс, взгляд Михаила Сергеевича замер, а затем начал метаться между мной и Машей, сидевшей у меня на руках.

Он смотрел на маленькую девочку так, будто она только что материализовалась из воздуха или вышла из портала из параллельного мира. Он разглядывал её, не моргая, словно пытаясь убедить себя, что она настоящая, что это не галлюцинация.

– Моя мама говорит, что если я буду есть овощи, то вырасту большой и сильной, – лёгкий, радостный голосок снова наполнил напряжённое пространство холла. – А ещё она говорит, что я стану ещё меньше, если буду съедать больше одного кусочка её торта в день. Но это неправда, да, мам?

Высокое, мускулистое тело Михаила Сергеевича застыло. Абсолютно неподвижное, как статуя из бронзы.

Его обычная, слегка недовольная гримаса всё ещё присутствовала. Однако привычная бесстрастная ледяная маска, которую он носил каждый день как доспехи, внезапно исчезла. Её сменило странное, незнакомое выражение, похожее на смесь полнейшей растерянности, глухой боли и… предательства.

Я замерла в холодных, стальных тисках его взгляда, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Весь остальной мир – шум офиса, гул систем – померк, исчез. Остались только мы трое в этом странном треугольнике.

Казалось, будто два моих тщательно разделённых мира – мир жёсткой работы и мир моей личной, сокровенной жизни – со страшным грохотом столкнулись лбами.

Тишина медленно точила время, растягивая секунды в часы, пока он стоял и смотрел на меня. Смотрел так, будто я совершила самое страшное преступление именно против него.

– Как это произошло? – хрипло, будто сквозь ком в горле, вырвалось у Михаила Сергеевича, и в этом сдавленном голосе слышались сдержанная ярость и какая-то личная досада.

У меня пересохло в горле, пока я пыталась выдавить хоть какие-то слова:

– Ч-что? О чём вы?

Тёмно-синяя, почти чёрная глубина его глаз на миг странно смягчилась, когда он снова перевёл взгляд на маленькую девочку, которая была моей вылитой копией – те же пшеничные волосы, тот же разрез глаз.

Голос Михаила Сергеевича стал тихим, низким ворчанием, когда он произнёс чётко и раздельно, обращаясь ко мне:

– Как она появилась? Эта девочка.

Маша, почувствовав, что напряжение немного спало, выскользнула из моих ослабевших объятий. Едва её ноги коснулись блестящего пола, она без тени страха направилась к мужчине, который всё ещё смотрел на неё, будто на маленького, но очень интересного инопланетного мутанта.

– Даже я знаю ответ на этот вопрос, дядя, – с важным видом ответила она, широко улыбаясь ему, сверкая белозубой улыбкой.

Его полуприкрытые тяжёлыми веками глаза сейчас не выглядели такими страшными, как обычно. Они казались даже какими-то светлыми и… мягкими, пока были устремлены на Машу, задравшую голову, чтобы разглядеть его лицо.

– Моя воспитательница в садике говорит, что когда два любящих человека обнимаются по-особенному, то получается малыш, – поучающе сказала ему Маша, указывая своим крошечным пальчиком на его могучую грудную клетку. – Вот так и я появилась.

«Придётся мне спросить Матвея, чему его невеста-воспитательница учит детишек в «Островке детства», – промелькнула у меня единственная связная мысль.

То, что Михаил Сергеевич сделал дальше, потрясло меня до глубины души, выбив почву из-под ног.

Он медленно, со скрипом, будто не использовал эти мышцы годами, наклонился, приблизившись к уровню Маши, и спросил её на удивление ровным, без привычной грубости, голосом:

– Сколько тебе лет?

– Мне шесть, – бойко ответила она, показывая ему растопыренные пять пальчиков на одной руке и один на другой. – Скоро семь!

В его внимании, молниеносно переключившемся с Маши обратно на меня, снова вспыхнуло и забурлило то самое чувство – предательство. И ещё что-то, чего я не могла понять.

Хриплый и снова властный, как удар хлыста, тон был обращен ко мне, когда он заявил, отчеканивая каждое слово:

– Ты была с кем-то другим. В то время.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. А когда поняла, кровь отхлынула от лица.

По какой-то неясной, абсолютно неоправданной и дурацкой причине мне стало дико стыдно. Я чувствовала себя так, будто действительно совершила самое ужасное преступление именно против него, хуже воровства и убийства вместе взятых. Я продолжала молчать, стоя и наблюдая, как он смотрит на меня, будто видя впервые.

– Я Маша Демина, – услышала я, как моя дочь, нарушая тягостную паузу, бойко представляется. – Очень приятно познакомиться!

Михаил Сергеевич наконец отвел от меня этот испепеляющий взгляд. Он посмотрел вниз на девочку, которая с деловой серьёзностью протянула ему свою крошечную ручку для рукопожатия.

Его крупная, жилистая ладонь, которая обычно подписывала многомиллионные контракты, медленно и, как мне показалось, очень осторожно встретилась с её маленькой, и он едва заметно, почти по-детски пожал её.

– Михаил Громов, – коротко представился он ей, и его грубоватый голос прозвучал на удивление смягчённо, даже тепло.

И тут Маша вдруг расхохоталась. Она заливисто засмеялась, зашлась смехом, показывая все зубки.

«Наверное, не стоило говорить ей, что отходы человеческой жизнедеятельности в нашем детском сленге называются точно так же, как и он», – с ужасом подумала я.

– Вы смешной! – воскликнула Маша, сияя ему улыбкой во всё лицо. – Вы мне нравитесь!

Это радостное заявление, судя по всему, радовало в этот момент только одного из нас троих.

Михаил Сергеевич отпустил её руку и провёл ладонью по челюсти медленным, круговым движением, словно пытаясь стереть с лица непрошеную улыбку. Он скрыл губы от взгляда, проведя жилистой рукой по щетине, и его лицо снова стало нечитаемым.

– А вы мамин начальник? – допытывалась Маша, её любопытный взгляд твёрдо и без страха устремлен на него.

Он кивнул, не опуская глаз:

– Да. Я её начальник.

– Она говорит, что вы злой и что вы думаете, что вы самый главный царь на работе, – парировал маленький голосок с неподражаемой детской непосредственностью.

Я почувствовала, как у меня до невозможности расширились глаза, а щёки запылали жарким стыдом.

Если бы этот разговор произошёл пару недель назад, я бы провалилась сквозь землю. Но сейчас, когда я сама хотела, чтобы меня наконец уволили с этого ада… Было даже легче. Хотя и неловко.

Мир точно рушился. Это должно было быть именно так, потому что произошло невероятное – Михаил Громов, этот бизнес-отшельник с ледяным сердцем, вдруг тихо рассмеялся, глядя на мою дочь. Уголки его глаз чуть сморщились.

– Большинство людей в этом здании, наверное, согласились бы с твоей мамой, – сказал он ей, снова твёрдо кивнув, и в его тоне появилась едва уловимая нота самоиронии.

– А вы правда очень богатый? – с неподдельным любопытством поинтересовалась она, склонив голову набок.

Он кивнул, и на его обычно суровом лице промелькнула короткая, лёгкая усмешка:

– Немного. Да, можно сказать так.

Маша надула губки, обдумывая что-то, и выдала своё заключение:

– Настолько, что у вас есть сто рублей? Мне на сок не хватает.

Уголок рта Михаила Сергеевича снова дрогнул, будто пытаясь сложиться в улыбку, когда он ответил с полной серьёзностью:

– Что-то вроде того. Сто рублей у меня найдутся.

Я невольно закатила глаза, потому что он, наверное, в жизни не держал в руках сторублёвую купюру. Разве что чтобы вытереть о неё грязь с подошвы своего ботинка. Но он играл с ней, и это было самым странным.

И крупный, могущественный мужчина, и маленькая девочка с пшеничными хвостиками смотрели друг на друга так, будто были старыми знакомыми, нашедшими друг друга после долгой разлуки.

Я позвала дочь по имени, чтобы привлечь её внимание, и объявила, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо:

– Маша, нам пора идти и оставить Михаила Сергеевича в покое. У него очень много важной работы…

Дьявол прервал меня грубым, низким звуком:

– Нет.

Я дважды моргнула, сбитая с толку, и тут же начала возражать: