мы вчетвером вынуждены были есть.
Были и более страшные моменты. Папа угрожал
маме вилкой и ножом — об этом я предпочитаю не вспоминать.
Помню, как бегала к соседу, чтобы он пришёл за
папой.
Помню наши побеги со второго этажа: мы связывали простыни и
спускались по ним.
Однажды старший брат зацепился за раскалённую плитку- пружину — я до сих пор помню тот ужас.
Как‑то раз я так хотела есть, что пожарила лук с чесноком. В это время в зале, за закрытой дверью,
избивали папу. Вдруг дверь распахнулась — я спряталась под стол. Папа вышел и съел мою еду.
В тот момент я испытывала двойственное
чувство: жалость к отцу и отвращение к
происходящему.
Странно, но я помню своё детство -до четырёх лет -ярче, чем взрослую жизнь.
Возможно, потому, что те образы врезались в
память особенно глубоко.
Например, шторы. Мы прятались за ними — и в играх, и в моменты опасности, когда папа был
пьян. Я освоила искусство скрываться:
под диваном, на трубах батарей, на шкафу.
На шкафу хранились чёрно‑белые фотографии — будто молчаливые свидетели того времени.
По словам сестёр, я была доброй, красивой и
умной девочкой, но с характером — свободолюбивой и немного вредной.
Один эпизод до сих пор вызывает улыбку. Я держала в руках некое существо, а мама, заметив, как
кошка Мурка пытается его отнять,
решила, что это котёнок. Каково же было её удивление, когда она обнаружила огромную крысу!
А я просто целовала и гладила её,
не видя в этом
ничего странного.
Ещё один «подвиг» — побег из садика. В совсем маленьком возрасте я
сумела разработать
план и незаметно уйти во время тихого часа.
Я увидела в окне свою кошку и не смогла оставить её ждать. Мама потом рассказывала, что за мной приходили ещё коза и собака, но я этого не
запомнила. Воспитательницу я опередила — к её приходу я уже была давно дома.
Моя любовь к животным была искренней. Они,
кажется, чувствовали это. Я часто выбирала
тех, кто был не такой, как все — тех, кого можно назвать «инвалидами». Возможно, в них я видела, что‑то близкое себе.
Ещё одним моим «подвигом» стал побег из дома.
Мама уехала, а я решила её догнать. Добравшись до остановки, я обнаружила, что её уже нет. Но неподалёку жила старая женщина.
Она приняла меня с теплотой: накормила и кашей, и конфетами.
Удивительно, но в её доме я чувствовала себя
спокойно — будто знала, что всё будет хорошо.
Так и вышло: вскоре меня нашли.
До сих пор вспоминаю те дни: папа распродавал дом. Ушёл даже фосфорный орёл, который
таинственно светился в темноте.
Дошло до того, что он прятал от нас молоко -только бы потратить на выпивку. И вот тогда приехала бабушка Эрика, мамина мама. Сейчас понимаю: это стало точкой перелома.
В четыре года я невольно перешла в -другую жизнь -не зная ещё, куда она меня приведёт, но
чувствуя, что назад пути нет.
2. Москва.
Зелёные пятна на коже. Квартира. Нас четверо.
Потом — ещё двое детей, две тёти и мама.
Что это было? Комариные поцелуи или ветряная лихорадка?
Тайна.
Но я помню:
платье — красное, бархатное, как закат;
висюльки — белые, как снежинки;
кукла — молчаливая подруга;
заколки — россыпь звёзд.
И чувство, будто шагнула за грань —
в иной мир.
Мы оказались в квартире у родной тёти Ольги.
Меня удивляло, что она ходила по дому в одних
стрингах и так же открывала двери мужчинам.
Я почти всё время была рядом с мамой. В дороге она покупала мне
«Киндер‑сюрприз». Вокруг, стояли высокие дома.
Рядом с квартирой тёти находился особенно
