Валентина Риторова – Последний день (страница 4)

В глазах поплыло и, наверное, от удара появились слуховые галлюцинации: детские голоса пели «орлята учатся летать»; старушечьи шипели «осторожно, не задавите нас»; мужские басили нецензурщиной; молодые женские капризно требовали «ах, не толкайтесь, ноги отдавите»; женские голоса постарше возмущались «потише, не на базаре». Мне казалось, я сойду с ума от многоголосия и нереальности происходящего.

Наконец, ошеломленная, я выбралась, села рядом с газетно-журнальным стогом и потрясла головой.

Кто-то воскликнул:

‒ Ха, смотрите – она не верит!

‒ Это не она. – Голоса хором озадаченно подтвердили: не она, не она. – Кто это? Мы ни разу ее не видели, ‒ и панически завопили: ‒ А где наша?! Неужели померла?

‒ Померла, померла матушка-а, ‒ запричитал женский голос.

‒ А я вам говорила, ‒ затрепыхался журнал «Крестьянка»: ‒ давненько наша дверцу не открывала. – Умерла старушка, да? – «Крестьянка» склонилась ко мне. Буквы на окруживших меня газетах и журналах ополчились и выстроились в слова: «Враг не пройдет!», «Долой инквизицию!», «Слово и дело!», «На костер ее!», «Наш суд – самый гуманный в мире», «Руки прочь от детей, педофилы!», «Свободу узникам Бастилии!».

‒ А я предупреждал, ‒ назидательно проговорил журнал «Здоровье», выстроив обложку в трубочку наподобие указательного пальца: ‒ заботиться о ней надо, все-таки женщина в возрасте.

‒ Нас теперь никто не будет читать и играть в истории, – послышался жалобный голос. – Мы больше никому не нужны. – По «Литературной газете» потекла слеза, оставляя мокрый след, на котором проявилась следующая страница. – Вам-то хорошо – вы уже играли. А до меня очередь так и не дошла. – Очередная слеза потекла вслед предыдущей.

Из-за хаоса голосов я совсем потерялась и автоматически отозвалась:

‒ О какой игре вы говорите?

Голоса оборвались, газеты и журналы развернулись в мою сторону.

‒ Как?! Вы не знали? – возмущенно зашелестело страницами сообщество.

‒ Ах, как это было увлекательно! – покружился журнал «Советский балет». Остальные согласно покивали уголками страниц. – Мы никогда не могли предположить, что она придумает дальше, кого из нас возьмет в игру. Каждый с обожанием ждал: сейчас сыграю я.

И газета «Известия» обстоятельно поведала о тайной жизни бабули. Потребовалось некоторое время, чтобы до меня дошло: оказалось, она собирала газеты и журналы, чтобы поиграть в рассказы.

По вечерам, после программы «Время» она торжественно вносила в комнату большой пузатый фарфоровый чайник, чашку с блюдцем и вазочку с вареньем, открывала дверцу шкафа и предлагала:

‒ Поиграем? ‒ И оглядывала нас: готовы? Вытаскивала наугад газету или журнал:

‒ Ну-ка, чем порадуете сегодня? ‒ Устраивалась в кресле и пробегала взглядом тексты.

Жанна Иоановна (так звали мою бабулю) вслух зачитывала привлекшие ее внимание фразы и выбирала идею. Мы подбрасывали ей фразы, и она составляла рассказ.

Газета «Правда» продолжила:

– Мы с волнением ждали искру, из которой возгорится пламя истории. И искра взлетала: щелчок пальцами означал – Жанна Иоановна выбрала идею для сюжета. Она задавала тему, а мы наперебой сыпали ей подходящие фразы. Она слушала, делала глоток чаю, как будто пробовала наши предложения на вкус, и помечала понравившиеся фразы. Потом замирала, и быстро записывала в толстую тетрадь маленький рассказ, который зачитывала нам.

‒ А мы с наслаждением выслушивали ее истории, потому что были соавторами, -‒с гордостью продолжил журнал «Юность».

– Это было прелестно, ‒ взмахнул обложкой с фотографией известной актрисы журнал «Советский экран».

‒ И рассказы у нее получались жизнерадостные и с юмором, ‒ добавила «Комсомолка», а на обложке журнала «Огонек» расплылось мокрое пятно.

Газета «Новости» подвела итог:

– Теперь ее нет, а мы стали никому не нужной трухлявой макулатурой.

«Moscow news» вздохнул:

‒ Game over. The end. – И бессильно завалился на пол, замяв титульную страницу.

Они правы: меня никогда не привлекало сочинительство, я считала его бессмысленной тратой времени. Ладно, если бы бабуля была писательницей и публиковала романы. Я почему-то сразу представила, что бабуля писала бы именно любовные романы – судя по ее рассказам о молодости, она была еще та штучка и мужские сердца прямо таяли рядом с ней. Вполне возможно, тайной был не только ее шкаф и игра, но и любовные приключения, о которых в советском обществе не было принято «звонить» на всю округу, дабы не получить испорченную репутацию. Но просто играть … Зачем?

«Правда» голосом Левитана попросила:

‒ Сожги нас, не мучай.

Газеты и журналы шумно зашелестели страницами, как будто аплодисментами поддерживали просьбу «Правды» ‒ они хотели уйти вслед за хозяйкой.

Я вздрогнула: мне стало жалко их – призраки жизни бабули. А с другой стороны, зачем они мне нужны – это же не моя игра.

Но я еще не видела содержимое средней части шкафа. Открыв среднюю дверцу, я обнаружила на полках старую одежду бабули, которую она носила на огороде; непонятный набор запылившихся предметов вроде сломанной джезвы, половинки вилки, и стопку толстых тетрадей.

Тетрадей было десять, разных цветов – на каждый год свой цвет. Я открыла верхнюю – за этот год. Первая запись была посвящена мне.

«Скоро я умру – в этом мире все конечно – и ты найдешь мои тетради. Я никогда не показывала их тебе – не хотела, да и, наверное, боялась насмешек близких людей: вот старуха дает, на старости лет совсем сбрендила ‒ писателем заделалась. Но они очень дороги мне. Поэтому свою забаву (а как иначе это назовешь) я разделяла только с друзьями – газетами и журналами. Они бы никогда не сказали, что я сошла с ума, и никогда бы не предали.

Каждый вечер мы играли в игру «Сочиняем историю». Игра была как нить Ариадны: поддерживала во мне желание жить; радоваться всему, что дарил мир – утреннее солнце или утренний туман; дождливый день, которых многих огорчал, но не меня; поток машин мимо окон – как река жизни; людей, спешащих по своим делам и не замечающих ничего вокруг. Все это говорило, что я еще жива, несмотря на уходящие потихоньку силы. Я стремилась насладиться этими обычными вещами в полной мере ‒ ведь каждое утро могло быть последним.

Я понимаю, что наши «истории» никому, кроме меня, не нужны, но оставляю их тебе – может, хоть один рассказ тебе понравится, и ты сохранишь его как память обо мне. И тогда я точно проживу еще какое-то время».

Я разревелась. Бабуля, мы с тобой такие разные! Между нами словно целая пропасть. Я не всегда понимала тебя, но всегда удивлялась твоему жизнелюбию.

Я обещаю прочитать твои забавы. И знаешь, благодаря тебе у меня есть способ полноценно прожить старость. И, вполне возможно, когда-то воспользуюсь им.

Я сидела у ведра, бросая в огонь тайну бабули. Бумага умирала от старости, вспыхивая и разваливаясь на волокна, как только пламя к ней прикасалось. В танце огня тихо и, мне казалось, с благодарностью сгорали газеты, журналы, страницы, фразы, буквы, знаки препинания, оседая пепелинками на дне ведра или, превращаясь в дым, улетали в ночное небо.

У меня текли слезы – на моих глазах исчезала целая жизнь. А я думала: почему у меня нет такой нехитрой маленькой радости – любимого занятия?

Картина

«Ну, и чего стоим, чего ждем?» – нетерпеливо вопрошал Холст. – «Я тут на мольберте уже застоялся. Давай уже, начинай!».

А Художник в очередной раз бросил взгляд на девственно белый холст и снова прошелся по комнате.

«Так и не надумал?» – продолжил монолог Холст.

Художник помолчал, разглядывая набросок, и вздохнул:

– Нет, что-то не совсем то. Что-то не складывается, – и уселся напротив Холста.

Холст тоже уставился на Художника: «Вечно ему чего-то не хватает: то сюжет не до конца продумал; то не может определиться с главным героем; то композиция не выстраивается. А я тут стой и жди», – подрагивая нитями от нетерпения, ворчал Холст. – «А мне хочется поскорее стать не просто Холстом – Картиной, которой восхищаются, любуются, не могут оторвать взгляда…».

Холст вздохнул: он уже слышал легенды, которые из поколения в поколение передавались обитателями Мастерской – Кистями, Тюбиками красок, Палитрой, старожилом-мольбертом, Холстами – об удивительных судьбах некоторых Холстов, написанных вдохновенной рукой Мастера, и ставших знаменитыми.

За одними из них гоняются коллекционеры.

Другие становятся бестселлерами и их перепродают на аукционах с каждым разом все дороже и дороже.

Некоторые картины навечно поселяются в лучших музеях мира и на них приходят посмотреть толпы зрителей, ахая от восхищения.

У отдельных Полотен и вовсе чудная история: их похищают, укрывают в личных коллекциях и любуются ими (тсс!) в тайне от всех…

А вот некоторым Холстам, слышал он, не позавидуешь: написанные без особого душевного трепета, они не вызывают к себе особого внимания… И он передернулся, за что его тут же приструнил Подрамник: «Держи себя в рамках, дружок!».

Холст подумал: «Интересно, а какая судьба ждет меня?» – и затрепетал от возбуждения, едва сдерживаемого Подрамником: «У меня уже грунт подрагивает от волнения; ну, давай уже, я готов принять на себя и краски твоих мыслей, и мазки твоих эмоций!».

А Художник все сидел, погрузившись в себя, и о чем-то размышлял.

Наконец, он встал, неторопливо подошел к мольберту и медленно провел ладонью по Холсту – как будто примерялся, постепенно разворачивая на нем будущее изображение. Нити Холста нежно потерлись о ладонь Художника, подтверждая свою готовность, и замерли в ожидании: «Вот сейчас должно начаться волшебство великой тайны рождения: белизна холста, сравнимая разве что с Великим Началом, преобразится в игру цветов и оттенков». Тихий вздох прокатился по Мастерской: «Как мы, Холсты, любим этот момент – когда нас наполняют смыслом нашего существования…», – и, затаив дыхание, приготовились следить за процессом сотворения.