Валентина Риторова – Последний день (страница 5)
Но Художник не торопился, не желая поспешным решением разрушить замысел; он продолжал стоять, нежно касаясь Холста. Молился? Медитировал? Ждал благословения?
Наконец, открыл глаза и оторвался от Холста. «Готов!» – неслышно прокатился шепот по Мастерской.
Привычными движениями Художник выдавил на палитру краски, выбрал кисти и отошел в глубь мастерской.
– Сегодня я буду писать вместе с Моцартом, – он включил запись, взмахнул кистью, как дирижерской палочкой, и зазвучала Музыка.
Послушав немного, удовлетворенно произнес: «То, что надо!». Теперь все было готово.
Художник издали взглянул на Холст и решительно подошел к мольберту. Холст замер: «Сейчас начнется!».
Мастер смешал краски, и симфония Творения началась: неспешными движениями он наносил краски то там, то тут, постепенно заполняя цветом все пространство полотна. Потом отложил кисть и отошел посмотреть на сделанное: уже улавливались очертания будущего сюжета. Начало было положено. Он остался доволен и вышел из мастерской.
В тишине раздался шепот:
– Ну, как? – наперебой спрашивали счастливчика.
Тот слегка пошевелил нитями – проверил, как на них легла краска, и одобрительно ответил:
– Все хорошо. Мастер – в состоянии вдохновения.
Кисти в подтверждение дружно закивали своими головками – кому, как не им, чувствовать руку Художника. А Тюбики, из которых недавно выдавили краски, вальяжно расположились отдохнуть на столике.
Стоящие друг за другом Холсты потерлись друг о друга и заулыбались: раз Мастер в состоянии полета, значит, получится КАРТИНА. И мысленно каждый пожелал себе оказаться на месте главного героя, стоящего на мольберте: все знали – если Художник приступает писать без искорки, не быть Холсту ценной Картиной, а, значит, и судьба его будет незавидной.
Уже было известно: когда тема будущей картины Мастера не увлекала, но писать было необходимо, он мог долго слоняться из угла в угол, перебирать наброски, часто выходить покурить или попить чаю. Потом заставлял себя вернуться в мастерскую и уговаривал себя начать писать. Тогда в воздухе висело напряжение, а уж об атмосфере вдохновения и вовсе говорить не приходилось.
Наконец, Художник собирался с силами, брал Холст, ставил его на мольберт и прицеливался кистью в то место, с которого собирался начать писать. Остальные Холсты переводили дух: «Фу, пронесло» – никому не хотелось оказаться в руках равнодушного художника. Холсты с сочувствием посматривали на Холст на мольберте, а тот беспомощно оглядывался на них. Да, в таких случаях Художник рисовал картину безупречно – все-таки он был профессионалом – не придерешься. Но особого полета его души в картине не было. И Холст стоял, обреченно думая: «В чьи руки я попаду? Повезет или нет?».
… В предвкушении чуда Холсты наполнили пространство Мастерской радостными флюидами: вот вернется Мастер, почувствует эту атмосферу и писать ему будет легче. Оставшись довольными предпринятыми действиями, Холсты утихомирились и стали ждать его возвращения.
А он и вправду тут же вошел в мастерскую и замер. Закрыл глаза и прислушался к чему-то. Потом открыл глаза, медленно выдохнул и обвел глазами помещение, словно почувствовал в нем что-то новое.
Казалось, ничего не изменилось: холсты стояли в ряд; на полке, как обычно, в коробке лежали тюбики с красками; мольберт с начатой картиной стоял недалеко от окна. Все было, как и прежде; но что-то все же было иным. «Что?» – и в недоумении огляделся.
Через мгновение он понял: стала другой атмосфера. Именно в такой атмосфере он любил писать – в ней ему творилось с особым душевным подъемом. В таком случае рука сама летала по холсту, делая нужные мазки и подбирая правильные оттенки цвета. И тогда все получалось как будто само собой, словно не он, Художник, писал, а кто-то водил его рукой, а ему оставалось только отдать себя на волю этого процесса. И тогда Картина сама говорила со зрителем: в ней жила душа, которая решала, кого пропустить мимо себя, а кого задержать. И тогда зритель останавливался, потом отходил, но снова возвращался к ней, как к приятному собеседнику, с которым не хочется расставаться – душа Картины разговаривала с его душой…
… Иногда Художник разговаривал с Полотном, как с живым существом, тихо бормоча: «Да, да, вот так!». Иногда же слышалось: «Нет, не то, не то! Надо иначе!». А то начинал уговаривать: «Ну, что же ты, милая. Ну, давай, ну еще немного. Еще совсем чуть-чуть».
Периодически он отходил в глубь комнаты, издали смотрел на написанное и, довольный, признавал: «Ну, вот, видишь, как хорошо!». Тогда Холст горделиво натягивался и смотрел на собратьев: «Видите, какие мы молодцы!», а те подмигивали ему одобрительно.
А иногда, взглянув на изображение, оставался недовольным и укорял: «Ну, что же ты? Мы так с тобой не договаривались!». Тогда Холст растерянно смотрел то на Художника, то на другие Холсты, оправдываясь: «Я тут ни при чем!».
Остальные Холсты внимательно следите за происходящим и тихо вздыхали: «А с нами он тоже будет разговаривать?».
Художник посмотрел на свою работу и задумался.
– Так, – произнес он решительно. – Сейчас мне нужен Бах, – и включил другую запись. По комнате полились торжественные звуки полифонии, и Мастер стал более сосредоточенным – наступила фаза прописывания деталей: здесь нужно добавить яркость, там затемнить; тут прорисовать, а там растушевать; это высветить, а то ввести в дымку.
Художник работал, пока не истощались силы. Тогда он делал перерыв или возвращался в мастерскую на следующий день, с воодушевлением принимаясь за картину. И она все больше и больше оживала. Образы становились ярче, насыщенней или, наоборот, проявлялись только намеками, которые позже зрители сами «дорисовывали» в своем воображении, незаметно для себя становясь соавторами.
… Процесс приближался к завершению. Художник еще раз взглянул на Картину издали; снова подошел, положил несколько мазков и снова отошел от нее. Сел на стул напротив и какое-то время изучал ее. Потом сказал: «Отдохни», навел порядок и ушел.
… Ночь в Мастерской прошла в бурном обсуждении – как на этот раз работал Мастер, что говорил. Кисти рассказывали, что пережили, пока он ими писал. Холст делился своими ощущениями от энергии, исходящей от Художника. Тюбики, перебивая друг друга, спорили: какой цвет был самым важным. Все сошлись во мнении – должна получиться КАРТИНА.
Наступило утро. Вошел Художник и внимательно изучил Полотно. Оставшись довольным, он засвистел известную мелодию, подошел к музыкальному центру и, покопавшись в дисках, торжественно объявил:
– Сегодня – блестящий Штраус!
Включил запись и, пританцовывая, подошел к мольберту. Положил пару мазков и отошел посмотреть на картину издали.
И вот нанесены последние штрихи. Художник сел напротив Полотна, разглядывая его и покачивая ногой в такт звучавшей музыке.
Наконец, довольно улыбнувшись, сказал:
– Получилось!
Вокруг, казалось, все зазвенело, как от аплодисментов – Холсты завибрировали от восхищения: «Да, это – КАРТИНА!». Полотно довольно кланялось: «Свершилось! Теперь я – не просто Холст. Я – КАРТИНА». Кисти и Тюбики облегченно улыбались – они тоже поработали на славу.
Художник устало провел ладонью на по лицу, снимая остатки сосредоточенности и оставляя на нем след краски, подписал Картину и поднес к ней ладонь в знак прощания. Еще раз отошел и посмотрел на нее.
Картина ему ответила: «Вот она я, твое Творение. Теперь я заживу своей жизнью. Теперь мы будем разделены: ты – автор; о тебе будут спрашивать, глядя на меня – «Кто написал эту Картину?». А меня ждет самое интересное и непредсказуемое – моя премьера и дальнейший, никому неизвестный путь».
Какое-то время Мастер любовался своим творением, потом сказал:
– Сегодня – всем отдыхать! – словно знал о тайной жизни в Мастерской и ушел.
… Вечернее солнце заглянуло в окна мастерской, угасающими лучами пробежало по Кистям и Тюбикам, погладило ребра Холстов и остановилось на Полотне – оно оказалось первым зрителем. С любопытством рассматривая Картину, теплым светом подсветило на ней краски. Его лучи медленно проскользнули по ней, ласково прикасаясь к изображению, как будто благословляя его, и, завершив обход Мастерской, вынырнули из нее.
Наступившие сумерки погрузили комнату в полумрак. Уставшие от пережитого, обитатели Мастерской погрузились в мечтательную дрему, предвкушая скорые торжественные проводы Картины.
И только мерно продолжали тикать часы с боем, отсчитывая первые сутки ее жизни: тик – так, тик – так, тик…
‒ Следующий! – громко сказал Богорад, поставил «+» в графе «Предполагаемый результат» и перевернул страницу гроссбуха, одетого в кожу.
Дверь осторожно открылась и в кабинет мелкими шагами, даже казалось ‒ на цыпочках ‒ просочился мужчина лет сорока. Плотного, даже борцовского телосложения, невысокого роста. Но его тело …
Он шел опущенной головой вперед, не поднимая взгляда, как будто боялся увидеть что-то, что заставит его повернуть обратно и сбежать. За головой тащилась сгорбленная спина, из-за чего возникало ощущение, что идет человек-вопросительный знак.
Богорад, с любопытством наблюдая за этой процедурой, молча указал рукой на стул рядом со столом.
Посетитель постарался занять как можно меньше места на довольно просторном стуле, рассчитанном принять тело любого размера. Аккуратно сомкнул ноги и приподнял ступни на цыпочки. На колени поставил сумку-таблетку, удерживая ее руками.