Валентина Путилина – Дом с аистами (страница 6)
Но он помнил, то радостное время, когда он научился ходить после болезни, а потом бегать. У всех тогда было праздничное настроение, особенно когда он в свои первые летние каникулы уехал с мамой в экспедицию и жил по соседству с вулканами. Рядом были мама, папа и их друзья, все они его любили. Мама часто говорила в то лето, что она самая счастливая на земле, потому что у неё есть всё, что нужно счастливому человеку: есть сын, и его отец, есть у них дед, и друзья есть, и необыкновенная работа…
Тимоша всё помнил, он копил свои воспоминания — и радостные и горькие. И была у него тайна, о которой он не говорил никому, даже деду. Дед сказал бы: «Не надо, не делай этого, это очень тяжело». Но дед не знал, отчего иногда Тимоша мог долго сидеть зажмурившись, будто пытаясь вспомнить что-то, скрытое от других глаз. Вспомнить и увидеть.
Что он там видит? Дед не задумывался об этом, а Тимоша не говорил. Видел он чаще всего одно и то же. Он видел маму. Она плыла на маленьком судёнышке и махала ему рукой, как в тот последний день, когда Тимоша провожал ее на берегу океана. И плыла она так близко, что Тимоша протягивал руки, чтобы дотянуться до неё, и не мог дотянуться. «Мама! — вскрикивал он. — Мама!» И всё сразу исчезало.
Он никому не рассказывал про то, как, зажмурившись, он всякий раз мог видеть свою маму. И оттого становился ещё печальнее, сторонясь людей. Он привык жить сам по себе, один.
Ему не было скучно одному. Иногда он спускался к речке Лебедянке и стоял на берегу, всматриваясь в тихое и спокойное её течение. Потом возвращался домой и смотрел на аистов. И мог так простоять ещё долгое время, не чувствуя одиночества. Потому что с ним были его мысли, его воспоминания, а в них — мама, папа и дед.
В доме тихо. Только негромко переговариваются Анюта с Гришей.
— Он ещё спит? — удивляется Гриша.
— Спит всё ещё, спит, — сокрушается Анюта, — а собирался с нами на пасеку. Давай его разбудим, а то уже день скоро начнётся.
Она вошла к Тимоше и стала его будить:
— Вставай! Вставай!
Тимоша сразу проснулся, будто и не спал, и посмотрел на Анюту, не понимая, зачем его разбудили.
— Скоро день начнётся, будет жарко, а нам на пасеку идти, — объяснила Анюта. — Ты пойдёшь с нами на пасеку? — допытывалась она настойчиво, чтобы Тимоша снова не заснул. — Ты говорил, что никогда её не видел.
— Не видел, — повторил Тимоша. — Я пойду.
Он, как всегда, сразу соглашался. Раз люди хотят, чтобы он пошёл на пасеку, он пойдёт. Бабушка заметила эту особенность Тимоши и забеспокоилась: «Почему, — думала она, — Тимоша всегда соглашается? Оттого ли, что он послушный, или оттого, что равнодушный человек, которому безразлично, что ему велят?» Бабушка любила людей самостоятельных, которые умели не просто слушаться, а и думать, и решать. Но Тимоша не, то чтобы был послушный, просто ему ничего не хотелось решать, было всё равно, потому что он и среди других оставался один: смотрел, слушал и почти не разговаривал.
Тимоша быстро поел: его торопили Анюта и Гриша. Они даже сердились, что из-за него никак не выйдут из дому, всё ждут и ждут его.
Наконец они вышли, тут же за двором свернули на тропинку — она рядом с домом, почти к саду подходит.
Анюта шагает впереди всех, она привыкла быть старшей. И Гриша подчиняется ей охотно. Бабушка говорит, что у Анюты решительный характер. Даже Кирилл иногда её побаивается, хотя и старше на три года, и, если хочет чего-нибудь выпросить, называет её, как и все в доме, хозяюшкой.
Глаза у Анюты весёлые, хотя бывают временами и строгими, особенно когда она разговаривает с Кириллом. У Анюты две длинные косы, а на концах завязаны банты вишнёвого цвета. Это бабушка привезла ей из города две красивые ленты своего любимого цвета. Бабушке не нравятся девочки со стрижеными волосами, она считает, что так они похожи больше на мальчиков. Пусть Анюта идёт в первый класс с косами, решила бабушка, и не позволяла их отрезать. Да Анюте и самой нравилось ходить с косами, в которые вплетены красивые ленты.
А ещё нравилось ей ходить в голубом сарафане, на котором вышиты два белых аиста. Бабушка их вышила к Анютиному дню рождения. И Анюта не расстаётся с сарафаном с первых летних дней, сама постирает его и снова наденет. Бабушка пообещала сшить ей новый сарафан и вышить на нём белых аистов, похожих на Ая и Аю, раз уж так он полюбился Анюте.
Тропинка подбежала к речке, прижалась к берегу, поросшему вербой, и повела троих путешественников вдоль берега. Над водой кружились стрекозы, сверкая на солнце своими слюдяными крылышками. Слышались всплески рыбёшки, которой тоже надоедает всё время плавать в воде и хочется заглянуть за её границы: что там наверху?
Поначалу лениво, потом разохотясь, раскричались лягушки и, вдоволь накричавшись, умолкли вдруг все сразу.
Зажужжал, пролетая мимо, чем-то озабоченный шмель.
Он выглядит настоящим франтом в чёрном костюме в жёлтую полосочку. То и дело мелькают голубенькие с тёмными прожилками мотыльки. И гудят пчёлы. Их голоса, негромкие в отдельности, вместе составляют звучный пчелиный хор.
— Куда нам теперь? — спросил Гриша.
Сам он плохо запоминает дорогу. Может быть, оттого, что и не старался её запоминать, а шёл, куда поведёт Анюта. Папа говорит, что у Анюты цепкий глаз, — глаз разведчика, всё примечает. Он говорит, что Анюта умеет ориентироваться на местности. В войну папа был разведчиком, поэтому он так и говорит.
— Теперь, — ответила Анюта, — нам надо идти туда, куда больше летит пчёл. Там пасека, куда они летят.
Пчёлы летали повсюду, и трудно было распознать, в какую сторону летит их больше всего. Анюта и без пчёл хорошо помнила дорогу на пасеку, и ей показалось, что на этот раз они не помогают, а, скорее, сбивают её с толку: не в ту сторону летят, где пасека, а совсем в другую. Да и уследить за ними трудно. Только заметишь пчелу, за полётом которой нужно следить, а она мгновенно исчезает. Примостится к цветку, нырнёт хоботком в самую его середину и тут же на соседний цветок переберётся, старательно выбирая из него сладкий сок — нектар. Приподнимется, выставит лохматенькие лапки и очищает их друг о дружку. Потом перелетит на новый цветок. Их много, пчёл, на каждом цветке; одна улетит, а десять прилетят.
— Мы не заблудимся? — начал беспокоиться Тимоша.
— Нет, — ответила Анюта. — Мы никогда не заблудимся. Меня лес знает.
Анюта пошутила, что лес её знает. Это она хорошо знает лес. Она часто относит папе на пасеку обед и ходит одной и той же дорогой. Сначала надо пройти берегом Лебедянки, потом свернуть у оврага и выйти к совхозному саду, где цветёт клубника. Там, поблизости от воды, и находится пчелиное пастбище.
У пчёл тоже есть своё пастбище — окрестности Медвежьих Печей с их лесом, полями, садами. Одни цветы там отцветают, другие следом же зацветают, так и цветут от апреля до глубокой осени, не отступая от цветочного календаря. По этому календарю они себе и пастбище выбирают: на лугу ли, в лесу, или в саду, или в полях.
Анюта говорит: «Сегодня у пчёл розовая работа». Это значит, что зацвёл клевер или шиповник. А лиловая работа, когда колокольчик зацветёт. Есть у пчёл и жёлтая работа — когда зацветает липа, медовый царь. Папа больше всего любит время, когда у пчел жёлтая работа. В это время пчёлы собирают самый ценный и целебный липовый мёд. И ещё очень ценным считается мёд, когда начинается у пчёл коричневая работа. Это значит — расцвела гречиха, и мёд получается коричневого цвета. Анюта считает, что у пчёл красивая работа — разноцветная.
Ашота, Гриша и Тимоша вышли к излучине речки Лебедянки. Там по мелкому месту медленно двигались с бреднем в руках два рыболова: Кирилл и его друг Афонька. По близости от них плавал одинокий гусь по прозвищу Ничей. У него не было хозяев.
— Давайте посмотрим, чего они поймали, — сказал Гриша.
На берег вдруг выскочил Кирилл, бросил бредень и закричал:
— Ой-ой-ой! — Он на ходу вытряхивал воду из майки, засунутой в короткие трусы, и продолжал испуганно вопить: — Он, кто-то там забрался! Ой!..
Из-за пазухи шлёпнулась наземь лягушка и ускакала в ивняк, испуганная не меньше Кирилла.
— Фууууу, — облегчённо выдохнул он, — я думал, что-то страшное. Сидит за пазухой, холодное, и шевелится. А это лягушка!
Он успокоился и стал с удовольствием показывать рыбёшку, которую они с Афонькой наловили: пескарей, линьков и несколько карасиков, завёрнутых в мокрую траву.
— На уху хватит, — сказал довольный Кирилл. — Мы ещё наловим с Афонькой. Может быть, даже щуку большую поймаем. — И спросил: — Куда вы идёте?
— На пасеку, — ответила Анюта.
А Гриша добавил:
— К папе идём.
И они пошли опять своей дорогой и скоро вышли к живой изгороди из жёлтой акации и шиповника. За изгородью они никого не увидели: ни папы, ни пчёл, ни сторожа — деда Игрушечника.
— Мы пришли, а никого нет, — огорчился Гриша. — Куда все девались? — и вопросительно посмотрел на Анюту, ожидая ответа.
— Я догадалась, — сказала Анюта, обойдя знакомые места, где раньше стояли ульи, — догадалась: пчёлы переехали. Папа говорил недавно, что им нужно новое пастбище. Там, где липы. Только я думала, что они ещё не переехали, а они переехали.
Пришлось возвращаться.
Анюта снова повела Гришу с Тимошей той же тропинкой, по которой они только что шли сюда, мимо излучины Лебедянки, где Кирилл с Афонькой ловили рыбу. Но их там уже не было. Зато на мелком месте стоял Ай и глядел в воду, удивляясь своему отражению.