Валентина Полякова – Соль и свет (страница 7)
Прошло несколько месяцев. Света работала страшно — в пять утра полы в соседнем магазине, до восьми, потом учёба, потом вечером смена в фитнес-клубе, который открылся рядом и взял её убирать. Пять часов сна в лучшем случае. Зимой надорвалась.
Свалилась с воспалением лёгких — сначала думала, что простуда, терпела два дня. Потому что нельзя болеть: пропустишь смену, не заплатят, не хватит на еду. Это был рефлекс — не просить, не требовать помощи, справляться самой, потому что всегда справлялась самой и рассчитывать было не на кого.
Девчонки вернулись с пар — и нашли её в бреду.
Людмила действовала немедленно. Послала Таньку за врачом. Сама принялась обтирать Свету водкой, которую достала из заначки под кроватью. Поила тёплым молоком с мёдом — откуда взялся мёд, Света узнает потом: Людмила купила на свои. Меняла мокрые от пота простыни. Танька, у которой вечно не было денег, продала свои единственные приличные серёжки — золотые, которые мать подарила на совершеннолетие — и купила антибиотики. Света узнает это только через несколько лет, случайно. Тихая Оксана сидела ночами у её койки, клала прохладную ладонь на горячий лоб — раз за разом, снова, снова — и читала вслух негромко, чтобы не так страшно было метаться в жару одной.
Сквозь горячечный туман Света видела над собой их три лица — встревоженных, своих. И что-то в ней не могло с этим совладать.
Они обо мне заботятся? Просто так? Без причины? Я же не родная им. Я же чужая. Я же та, про которую всегда было понятно: с большой возни меньше.
В какую-то ночь, выныривая из бреда — жар ещё не спал, простыня мокрая, в горле горело — Света заплакала. Слабо, беспомощно, по-детски.
Оксана испугалась:
— Светка, что? Где болит? Хуже стало?
— Нет, — с трудом выговорила Света сквозь жар. — Хорошо. Так хорошо… Вы сидите. Вы из-за меня. Я думала — нельзя так про меня. Что это бывает. Что кто-то вот так — сидит. Ночью. Из-за меня.
Оксана помолчала. Потом сжала её горячую руку — крепко, не отпуская.
— Дурочка ты, Светка. Тебя любить — легче лёгкого. Ты хорошая. Спи. Мы тут. Никуда не денемся.
Мы тут. Никуда не денемся.
Восемь слов. Такие простые, такие обычные — то, что нормальный ребёнок слышит тысячу раз и не замечает. Для Светы они в ту ночь сделали больше, чем антибиотики Таньки и Людмилины обтирания. Потому что в ней тронулась с места та холодная тяжёлая глыба, которая лежала с шести лет — с тапочек у двери, с пустой вешалки, с «тёплого моря, тёплого тебя». Впервые пошатнулась правда, в которую она верила так давно, что и не заметила, когда поверила: что её нельзя любить. Что любовь проходит мимо неё — как свет мимо непрозрачного.
Может быть — только может быть — дело было не в ней?
* * *
На Новый год скинулись кто чем.
Людмила привезла из деревни сала и квашеной капусты. Танька раздобыла где-то бутылку шампанского — как раздобыла, не сказала, лучше не знать. Оксана принесла мандарины — аромат от которых, смешавшись с запахом сала и дешёвых духов, стал запахом первого студенческого Нового года, который Света будет помнить всю жизнь. Сама Света напекла на общей плитке блинов и пирожков — умела, умела ещё с детства, когда помогала отцу, когда они вдвоём пытались воспроизвести что-то похожее на домашнюю еду. Нарядили чахлую ветку, выпрошенную на рынке, подвесили самодельные игрушки из фольги и ваты. Включили музыку — кто-то принёс магнитофон.
И сели — четверо, в тесной комнатке, бедные, нарядные, счастливые.
И вот — в самый разгар праздника, когда уже выпили первый бокал и Танька что-то рассказывала смешное и все смеялись — Свету потянуло к окну. Старая привычка. Она встала, подошла. Прижалась лбом к стеклу — как всю жизнь, как с шести лет, как с той самой первой ночи у окна.
За окном валил крупный новогодний снег, медленный и торжественный. Фонарь стоял в жёлтом нимбе. В окнах напротив мигали гирлянды — красные, синие, зелёные. Чужие счастливые окна. Чужие праздники. Тепло снаружи и холод изнутри.
Она приготовилась к привычной боли. К тому, что вот она — снова снаружи. Снова смотрит на чужое тепло сквозь стекло.
Боли не было.
Она стояла и ждала боли — и не было её. И тогда Света поняла почему.
Тепло было у неё за спиной.
Не за стеклом. За спиной. В этой самой комнате. Там, в четырёх метрах от неё, смеялись Людмила, Танька и Оксана, там пахло блинами и мандаринами и шампанским и фольгой самодельных игрушек, там был её стол, её праздник, её — как ни странно это было произносить — её люди.
Она стояла у окна — и была не снаружи.
Она была внутри.
Света заплакала — стоя спиной к теплу, глядя в метель, беззвучно, улыбаясь сквозь слёзы. Потому что то, во что она не верила в десять, в двенадцать, в пятнадцать лет — пока стояла у ночного окна и смотрела на чужое тёплое — вот оно. Случилось. Её пустили. Она — внутри.
— Светка! — крикнула Танька. — Ты чего там у окна киснешь? Бьют куранты! Загадывай желание!
Света обернулась.
От окна — к теплу. Впервые в жизни — от окна к теплу. Вытерла слёзы, засмеялась — и пошла к своим.
* * *
А ещё в те годы у неё появились красные туфли.
Это была чистая глупость — и оттого самая важная покупка всей её юности.
На первую настоящую получку из фитнес-клуба, когда разумный человек отложил бы половину, доел бы досыта, купил бы что-нибудь тёплое и практичное, — Света пошла и купила туфли. Нелепые, на каблуке, ярко-алые, совершенно непрактичные, ни к чему в её гардеробе не подходящие. В маленьком комиссионном магазине, который она проходила каждый день по дороге на смену. Стояли в витрине и светились — красные, как флаг, как пожар, как что-то невозможное в её серо-синей жизни.
Она увидела их — и пропала. Потому что всю свою жизнь, с самого детства, она носила «на вырост», немаркое, тёмное, практичное. То, что досталось. То, что подошло. То, что не жалко. А эти туфли были — красивые. Просто красивые, ни для чего, для себя, для радости без причины. И она их захотела — чисто, ясно, без объяснений.
Принесла в общагу, достала из мешка.
Девчонки заохали. Танька немедленно схватила одну, примерила, встала, прошлась: «Светка, да ты с ума сошла, да это же шик, это же вообще!». Людмила покачала головой: «куда в них, грязи по колено». Оксана молча улыбнулась и кивнула — одобрила.
Света надела. Встала. Прошлась по комнате — на нелепых каблуках, неустойчиво, спотыкаясь о Танькин рюкзак, хохоча.
И в этих алых туфлях, в тесной общажной комнате, нищая и голодная и усталая, с кругами под глазами от недосыпа, — она впервые в жизни почувствовала себя не тенью, не подкидышем, не мебелью в придачу к квартире — а женщиной. Молодой, красивой, имеющей право. На красное. На непрактичное. На радость без причины. На себя.
Вот что такое свобода — не отсутствие Серёжи рядом. А это: красные туфли. Можно. Потому что хочу.
* * *
Техникум Света окончила с отличием. Красный диплом.
Иначе и быть не могло — она делала всё безупречно, к ней нельзя было придраться, это тоже было из детства, из «цифры не подкопаешься». Но теперь эта безупречность была другой — не щитом, не защитой, не «чтобы не за что было не любить». Теперь это была её, заработанная, заслуженная, настоящая гордость. Красная корочка диплома — первая в жизни вещь, целиком и полностью добытая ею самой. Не подаренная. Не доставшаяся. Не «на вырост». Заработанная — потом и недосыпом, тряпкой в пять утра, смысной в клубе, упрямством, характером. Это у неё уже не отнять. Никогда.
На выпускной приехал отец. Один — Нина не приехала, Нина не приехала бы. А отец приехал.
В своём единственном приличном костюме — тесном, старомодном, тщательно отглаженном. С неловко причёсанными набок волосами. Сидел в актовом зале среди чужих нарядных родителей — неловкий, заводской, явно не на своём месте. И когда Свету вызвали на сцену — красный диплом, аплодисменты зала, — отец вскочил с места первым. Хлопал — громче всех, неловко, размашисто, не в такт. По его обветренному лицу текли слёзы. Он не вытирал их. Не стыдился. Стоял и хлопал.
Потом они стояли вдвоём под цветущими яблонями во дворе техникума. Отец держал её красный диплом в своих больших шершавых руках — держал бережно, как держат что-то святое, что можно помять.
— С отличием. — Он всё качал головой, будто не мог поверить. — Доча. Сама. Одна, без никого. Из ничего. За уши себя вытащила. — Поднял на неё мокрые глаза. — Ты знаешь, я сидел в зале среди этих всех — у которых и деньги были, и семьи полные, и репетиторы небось, всё было — а на сцену вызывают мою. Которой ничего не было, кроме характера. — Голос у него сломался. — Горжусь тобой. Очень. Больше, чем могу сказать.
Осыпались яблоневые лепестки — белые, лёгкие. Девчонки кричали Свете откуда-то из-за угла. Солнце светило.
Она держала отца за руку — большую, заводскую, с въевшимся маслом в кожу — и была счастлива. Тем тихим, заработанным, настоящим счастьем, которое бывает только на вершинах, куда влез сам. Без посторонней помощи. Без подстраховки. Сам.
Впереди была вся жизнь.
Она этого не знала. Знала одно — стоя под яблонями, с красным дипломом, держа отца за руку:
Я иду.
* * *
Глава 4. Игорь
— Эрих Фромм