Валентина Назарова – Сезон комет (страница 3)
Не глядя на меня, Ира вскочила с места.
– Не обольщайся по поводу дома. Спать будешь на цокольном этаже.
Недоуменно подняв брови, я посмотрела сначала на Иру, потом на Гамлета.
– Идем покажу. – Он взял в руки мой багаж.
– Погоди, мне бы разуться. А то истопчу ваши ковры.
Гамлет взмахнул рукой – мол, можно не переживать по поводу обуви.
Я опять нахмурилась.
– Тут так не принято, – пояснил он.
– В смысле – у вас как в кино? По белому ковру ходите в уличной обуви?
– Пусть разувается, если хочет! Не учи ее плохому! Ребенка уже вон научил!
Я скинула с ног кроссовки, Гамлет вздохнул и открыл передо мной дверь в подвал.
Спустившись по скрипучей деревянной лестнице, мы оказались в большой захламленной комнате. Под потолком покачивалась одинокая лампочка, круглое пятно ее света выписывало круги на дощатом полу. В одном из углов, расчищенном от коробок, стоял раскладной диван, застеленный желто-розовым пастельным бельем. Я невольно улыбнулась – вот она, моя Ирка.
– Ты прости за хлам, – буркнул Гамлет, поставив мой чемодан.
– Хлам? Да это же история! – Я шутливо толкнула его в плечо. – О боги, это что, твой диджейский пульт? Ты его из Питера сюда привез?
– Ире только не напоминай о нем. Иначе заставит продать. Я ей сто лет назад поклялся, что избавлюсь от него.
– Я могила. – Я опять пихнула его в плечо.
Его взгляд задержался на моих глазах. Гамлет помнил все то же самое, о чем я думала в тот момент. Его недолгая карьера диджея в баре «Мишка» на Фонтанке. Последнее лето перед тем, как он стал встречаться с Ирой. Лето, когда мы оба думали, что, возможно, уже сделаем то, о чем твердили все друзья, и начнем, наконец, спать вместе.
– Ладно, давай, не копайся тут. – Гамлет резко повернулся ко мне спиной и поспешил наверх.
Есть два типа иммигрантов. Одни всегда стараются прилипнуть к своим, притворяются, словно никуда и не уезжали, едят пельмени и борщи, ворча на то, что настоящей сметаны за границей не найдешь, читают журналы для диаспоры с объявлениями о русскоязычных дантистах и гинекологах и с афишами концертов нафталиновых звезд из девяностых. Другие будто забывают язык в тот самый миг, когда их нога ступает на чужую землю; если спросишь их что-то на русском даже после пары месяцев иммиграции, они ответят с акцентом и будут щелкать пальцами: «Как же это по-русски?» Никогда не подумала бы, что Гамлет – из второй категории: обувь в доме при его чистоплотности и эти невозможно белые зубы вместо такой знакомой кривой прокуренной ухмылки! Видимо, люди все же меняются. Но от этого не любишь их меньше.
Я все-таки переобулась и даже переоделась в захваченный специально по этому случаю шелковый топ, который мне подарила Ира много лет назад. Сентиментальный жест. Я редко говорю о своих чувствах прямо, мой язык – такие вот детали.
Иркина еда на вкус оказалась ровно такой же, как и на вид: абсолютно омерзительной, и мы не сговариваясь налегли на хлеб и вино. Поэтому к моменту, когда Ира решила, что эксперимент можно считать завершенным, мы все, уже изрядно выпив, хохотали. С самого первого вечера, который мы провели втроем – я, она и Гамлет, – значительная часть ее разговоров неизменно крутилась вокруг всевозможных моментов нашей с ней совместной истории. И все они выставляли меня не в лучшем свете. Я понимала, зачем Ира это делала, – она всегда видела во мне конкурентку, хотя никогда не произносила этого вслух. Мы же с Гамлетом старались превратить все в шутку.
– А помнишь, как ты хотела поехать домой к тому мужику, у которого не было переднего зуба? Он еще говорил, что ты похожа на Кэмерон Диас, – хохотала она.
– Это не я хотела! Это ты! Кто из нас Кэмерон Диас? – парировала я.
– А потом мы пошли к тебе и решили разыграть по ролям «Русалочку». Но твоя бабушка проснулась и устроила нам скандал!
– Нет, девочки, вы все неправильно запомнили! Тогда я вас забирал из той бильярдной, и вы обе наблевали у меня в машине!
Нас с Ирой накрыла очередная волна хохота. Когда воздух в моих легких закончился и смех затих, подруга поймала мою руку и посмотрела в глаза, внезапно как-то очень серьезно.
– Сашк, мы же свои, – произнесла она, пытаясь сдержать икоту. – Может, расскажешь уже, что у тебя там в Питере стряслось? Ведь даже до полиции дело дошло…
– Ир, ну чего ты? Отстань от нее, – попытался Гамлет отразить неожиданную атаку.
– Мы ее друзья. Имеем право знать, – отмахнулась она.
– Ир, не надо давить. Захочет – расскажет.
Ира резко выдохнула и отпустила мою руку.
Затем произнесла с какой-то совершенно незнакомой мне улыбкой:
– Окей. Простите. Гамлет, нам, кажется, пора идти за второй бутылкой.
Воспользовавшись усталостью после перелета как предлогом уйти из-за стола, я отправилась в свой подвал. Там ничком легла на диван и закрыла глаза. Перед внутренним взором бешено вращался калейдоскоп из картинок: вид на города с высоты, терминалы аэропортов, улыбка Гамлета, фартук Иры… Но сон не приходил.
Дождавшись, когда все в доме утихнет, я выбралась из своего подземелья, надела кроссовки на босу ногу и прокралась на улицу. Мне требовался воздух. Я прошла через задний двор – там в просветах между разросшимися эвкалиптами проглядывало зарево огней бухты. Усевшись, я достала блокнот и начала писать.
Шороха шагов за спиной я не услышала, но кожей ощутила чье-то присутствие в темноте позади себя.
– Кто здесь? – прошептала я во мрак.
Из темноты на меня двинулась фигура. Невольно я вскочила на ноги.
– Напугал? – произнес смеющийся мужской голос.
Я прищурилась, стараясь разглядеть говорившего. Когда он сделал затяжку, на его лицо упал рыжий отсвет.
– Ростик?
– Прости, Саша. Я не хотел, – произнес он, выдыхая дым.
Я включила фонарик в телефоне. Он зажмурился и сделал еще один шаг в мою сторону. Это и правда был он.
– Господи, ты так вырос! Посмотри на себя! Ну просто Майло Вентимилья[1]! – воскликнула я.
– Понятия не имею, кто это, – ответил он через затяжку.
– Ну конечно. Откуда. Тебе семнадцать. Я вообще в шоке, что ты меня помнишь!
– Я тебя очень хорошо помню, Саша. Даже лучше, чем маму. Ее никогда дома не было, она меня с тобой оставляла. Помнишь, как мы в зоопарк ходили на мой день рождения?
Вот уже в который раз за этот бесконечный день мою голову наводнили воспоминания, яркие и выпуклые, трехмерные: протяни руку – и дотронешься до них.
– Ты сову испугался.
– До сих пор их боюсь, – засмеялся он.
– Ты поэтому с мамой не ладишь? Думаешь, она в детстве с тобой не занималась?
– А разве не так было?
– Нет. Ты просто забыл. Так бывает – плохое помнишь, а хорошее теряется. Это потому, что к хорошему быстро привыкаешь. Она о тебе очень заботилась. Всегда.
– Да брось ты. Она меня родила в семнадцать лет не пойми от кого. Конечно, она меня не хотела. И старалась жить так, будто меня нет, – произнес он, отвернувшись от меня в сторону дома.
– По большой любви она тебя родила, – сказала я и тут же пожалела.
– Только любовь – не ко мне.
– Перестань! Любит она тебя. – Я шагнула к нему, собираясь обнять этого маленького обиженного мальчика, но одернула себя: он уже совсем не мальчик; этот парень выше меня на полторы головы, да еще и курит.
– Знаю, что любит, – ответил он очень серьезно.
– А чего тогда бесишься?
Ростик со злостью растоптал окурок и потер ладонями лицо.
Потом, повернувшись ко мне, заговорил:
– Она мне запретила собаку спасти.
– Какую собаку?
– Когда мы только сюда переехали, мама с Гамлетом вечно где-то пропадали. Я один тут тусил. А за забором у соседей жила собака. Не знаю, как ее звали по-настоящему, но я звал ее Жучкой, потому что у бабушки в моем детстве была Жучка, тоже черная. Соседи ее держали во дворе зимой и летом, голодом морили, мучили по-всякому. Она плакала по ночам. Я спросил маму, куда можно позвонить, ведь это же Америка, тут есть службы. А она сказала, что нельзя звонить. Мол, это их дело. Мы тут на птичьих правах, ни с кем ссориться не будем. Надо всем нравиться. На семью ей пофиг. Лишь бы все остальные считали ее идеальной.
– А что стало с собакой?