Валентина Мурнова – Песнь Первого Хаоса (страница 7)

Я осталась стоять с бокалом в руке. Адреналин бил в виски, но на лице застыла та самая, безупречная улыбка. Я только что провела свою первую настоящую операцию на этом поле боя. Без единого резкого слова, без слез, без скандала.

Я сделала глоток шампанского. Оно было холодным и обжигающе кислым.

«Хорошо, — подумала я, глядя на ее удаляющуюся спину. — Теперь ты знаешь, что я не просто пешка. Ты знаешь, что я понимаю правила. И что я готова играть».

Война за место в этом блестящем мире была объявлена. И мое оружие — мой ум, моя выдержка и мое полное, ледяное понимание того, что этот брак был и остается сделкой. А сделками нужно управлять, а не позволять управлять собой.

Глава 6. Первый вдох

Сент-Эдмундсбери. 19 августа 1644 год.

Воздух висел густым, парным пологом, пропитанный запахом влажного дерна, цветущего дурмана и далекой, не свершившейся грозы. Небо, черное и безлунное, было усыпано алмазной крошкой звезд — таких ярких и дерзких, что в них невозможно было не верить: казалось, они сами, острые и сияющие, впиваются в темноту ночи. Я стояла на краю реки, скинув грубые башмаки и чулки, позволяя босым ступням впитывать прохладу скользкого от мха берега. Мое простое льняное платье цвета пожухлой листвы, без рукавов, было единственной преградой между кожей и тяжелым дыханием летней ночи.

Река звала. Но ее голос был не тот. Обычно ее журчание походило на старческий, убаюкивающий лепет. Сегодня же в нем слышалось сдержанное, тревожное бормотание. Вода будто затаилась, и каждый всплеск рыбы, каждый шелест камыша отдавался в тишине, как щелчок песочных часов перед падением последнего зернышка.

«Что стряслось, сестрица?» — мысленно спросила я, опускаясь на корточки и погружая ладонь в черное зеркало.

Ледяной укол пронзил не кожу, а самое нутро. Не холод, а поток смутных, тревожных образов. Река молчала, лишь неся это предчувствие, как несет предгрозовую тишину.

Жара под льняной тканью стала невыносимой. Желание смыть с себя липкий навязчивый трепет, эту непонятную тягу, пересилило голос рассудка. Оглядевшись и не узрев в черноте ни души, я стянула платье через голову. Под ним — влажная от пота сорочка из выцветшего ситца, прилипшая к телу так, что вода уже не могла сделать ее прозрачнее, — и ступила в воду.

Вода обняла меня холодными, цепкими объятиями старой знакомой. Я отплыла от берега, легла на спину, уставившись в звездную бездну. Млечный Путь струился над головой, и на миг померещилось, будто я плыву меж двух рек — темной, земной, и огненной, небесной.

И тут вода взбунтовалась.

Тихая гладь вздыбилась беззвучным бугром и, словно разгневанный дух, швырнула меня вниз. Ледяные тиски сомкнулись на лодыжках, увлекая ко дну с неумолимой силой. Паника, острая и слепая, впилась когтями под ребра. Я вынырнула, хватая ртом воздух, и попыталась применить первое, что пришло в голову — заговор успокоения.

«Вода-сестра, усмири свой нрав, отпусти, кто к тебе пришел по праву!» — просипела я, захлебываясь.

Вода лишь рассмеялась — беззвучным, свирепым водоворотом, закрутившим меня с новой силой. В ушах стоял не рев, а нарастающий, зловещий шепот: «Поздно».

Второе заклинание, от тетушки Аглаи — для разрыва пут.

«Нити духа, нити тьмы, разомкнитесь предо мной! Силой корня, силой камня, верни мне путь домой!»

Я почти кричала, выплевывая горькую влагу. На миг тиски ослабели. Я рванулась вверх, к мерцающему свету звезд...

Но из черной глубины вырвались новые щупальца — живые, скользкие, полные чужой, древней воли. Они оплели бедра, талию, сдавили грудь, вытесняя последний воздух. Это была уже не стихия. Это была магия, против которой мои заклинания казались лепетом неразумного дитяти.

Ужас стал абсолютным. Легкие горели, звезды плыли и двоились. Я забилась в последней, беспомощной истерике. Сознание начало тонуть в черной мути, и в нем всплыло последнее — заклятие мольбы, которое бабушка шептала умирающим.

«Духи места, духи вод... примите... мою боль... как дар...»

Вода осталась безразлична. Она не желала моей боли. Она жаждала меня. Целиком.

Силы покинули. Руки обмякли. Свет превратился в ускользающую точку. Последняя, ледяная мысль: «Неужто не костер, а эта тихая заводь...»

И в тот миг, когда я уже перестала бороться, чьи-то руки — теплые, плотские, яростные — впились в меня, вырвав из объятий пучины к воздуху, к жизни, к звездам.

И в момент этого прикосновения... Водоворот вырвал дно из-под ног, но вместо темноты и глубины — ослепительная вспышка. Не свет, а сама ткань реальности порвалась, вышвырнув меня в другое место, в другое время, в другое тело.

Одну секунду назад я задыхалась в ледяной воде, чувствуя, как чужие руки вырывают меня из объятий смерти. Следующую — я стояла на коленях на земляном полу. Тяжелый, спертый воздух, пахнущий дымом, травами и чем-то сладковато-гнилостным, ударил в ноздри. В моих руках — чужая рука. Горячая, сухая, живая и в то же время умирающая.

Я в ужасе хотела одернуть свою руку, но не могла. Это была не моя рука. Это были ее руки. Я была в чужом теле, прикованная к нему, как узник. Я чувствовала шершавость холстины ее платья на своей коже, тяжесть распущенных волос на спине, и всепоглощающую, разрывающую сердце боль — ее боль. Любовь и отчаяние, такие острые, что хотелось кричать.

Я подняла глаза — ее глаза — и увидела его. Незнакомца. Мужчину с изможденным лицом лет сорока. Он был чужим. Совершенно чужим. Но в его глазах, глубоких и темных, горело что-то... знакомое. Что-то, что заставляло ее сердце сжиматься, а мое — замирать в ледяном недоумении.

Кто он? Где я? Что это?

Он слабо сжал ее пальцы, и это прикосновение эхом отозвалось во мне, будто кто-то ударил в колокол в самом центре моей души. Весь мир сузился до этой точки соприкосновения, до этого взгляда, полного тихой покорности и бесконечной печали.

И я поняла самое страшное. Я не просто вижу это. Я чувствую. Я чувствую ее безусловную любовь к этому умирающему от чумы незнакомцу. Чувствую осознание ее полной, абсолютной беспомощности. Она не может его спасти. А я не могу даже пошевелиться, не могу вернуть себе контроль. Я — пленник в чужой трагедии.

Верни меня! — закричала я внутри, но не издала ни звука.

Щелчок.

Рев воды оглушил меня. Лед снова схватил за горло. Я захлебывалась, инстинктивно цепляясь за того, кто тащил меня наверх, в звездное небо. Но теперь в панике был новый, чудовищный оттенок — ужас перед тем, что только что произошло. Галлюцинация? Безумие? Бред тонущего сознания? Или Хаос?

Но если это был Хаос, значит это он...

Мы вывалились на берег, как два промокших, отчаянно дышащих щенка. Я рухнула на мокрый песок, давясь кашлем, трясясь не от холода, а от пережитого ужаса. Он отполз в сторону, тяжело дыша, откашлялся.

И в тусклом свете звезд наши взгляды встретились.

Я смотрела на него — на мокрого юношу знатного вида, лет восемнадцати. Незнакомца, спасителя. Темные волосы прилипли ко лбу, дорогой суконный костюм испорчен илом. В его глазах читалась растерянность и немой вопрос: «Вы живы?»

А я... замерла. Весь мир сузился до его глаз. Они были того же темного, глубокого оттенка, что и у мужчины из видения. Но сейчас в них бушевала жизнь — дикая, испуганная, юная. И в них горел тот же отсвет. Та же глубина. Та же душа.

Это... он?

Мысль ударила, как обухом. Во мне все перевернулось. Весь ужас и любовь из того видения хлынули обратно. Я не могла пошевелиться. Просто сидела и смотрела, как на воскресшего из мертвых.

Он что-то сказал. Его губы шевельнулись, но я не слышала слов. Он протянул руку — ту самую, что вырвала меня.

Я дернулась назад, не от страха, а от осознания рухнувших границ.

— Я... я Теон, — произнес он, все еще не отпуская мой взгляд. — Я прогуливался и услышал плеск...

— Азизе, — выдохнула я, и имя сорвалось хрипло. — Меня зовут Азизе.

В его глазах мелькнула тень — не узнавания, но какого-то смутного беспокойства.

И тогда мир изменился.

Второе прикосновение — не физическое. Волна. Она исходила от точки, где наши взгляды встретились, и накрыла с головой. Воздух загустел, затрещал. Я видела сквозь него. Вокруг, сквозь него, прорастала сияющая паутина из тысячи нитей — Хаос, первозданный и необузданный. И он был его неподвижным центром. Стабильностью в сердце бури. Каждая нить — возможный путь, слово, будущее. Одно вело к костру, другое — в неизвестность.

— Вы... вы как призрак, — прошептал он, нарушая тишину. — Я видел, как вас потащило. Я думал...

— А вы... как знамение, только непонятно — чего — ответила я, и в голосе моем звучала не любезность, а горькая, неподдельная ирония.

Он смутился, и в бледном лунном свете я заметила, как заалели его скулы.

— Я просто шел мимо.

Мы стояли друг против друга, мокрые и жалкие. И я знала. Знала его тайну так же ясно, как свою. Теон, сын судьи Мейхейвена. Того самого, что в прошлом месяце отправил на очистительный огонь трех «слуг дьявола». Писарь, помощник, свидетель.

И он — сердце моего Хаоса. Ключ к моей силе.

Он должен был быть моим палачом. Но в его глазах не было слепого огня фанатизма. Лишь смятение и та же тянущая нить странного подобия узнавания.

— Вам не след здесь оставаться, — тихо сказал он, взгляд его скользнул по моему промокшему, липнущему к телу платью. — Вы простудитесь. И... место сие небезопасно. В здешних лесах, сказывают, водятся... нечистые духи ведьм.