Валентина Мурнова – Песнь Первого Хаоса (страница 16)

Его поцелуй был не ответом. Он был возмездием.

Он ворвался в мое пространство с такой силой и яростью, что у меня перехватило дыхание. В этом поцелуе не было ни капли нежности, только яростное утверждение власти, поглощение, попытка заткнуть мне рот самым примитивным и действенным способом. И я ответила ему тем же — вцепилась в его водолазку, кусая его губы, позволяя ярости и отчаянию вырваться наружу в этом взаимном уничтожении.

Он разорвал поцелуй так же резко, как начал. Дыхание сперло. Его глаза, темные и дикие, метнули на меня вызов.

— Заставлю, — прошипел он хрипло, и в одном этом слове была вся мощь его обещания. — И возьму.

Его руки схватили мои бедра, пальцы впились в плоть, и он резко развернул меня к дивану. Спиной к нему, лицом к холодной кожаной спинке. Один его толчок — и я упала вперед, упершись локтями в мягкую поверхность. Прежде чем я успела опомниться, его вес придавил меня сверху, а его рука просунулась между моим животом и диваном, резко дернув вверх. Заставив приподняться на коленях, выгнув спину дугой.

— Вот так, — его голос гудел у меня за спиной, губы коснулись позвонка на шее. — Без лиц. Без глаз. Без твоих чертовых расчетов. Только тактильные ощущения. Запомни их.

Его ладонь легла мне между лопаток, прижимая вниз, в то время как его другая рука стаскивала с меня остатки платья и трусиков одним грубым движением. Воздух коснулся обнаженной кожи, и я вздрогнула.

Я слышала, как он сзади сбрасывает с себя джинсы, как застегнутый ремень звякнул о пол. Потом его руки снова на моих бедрах, сильные, уверенные. Большой палец провел по мокрой, чувствительной складке между ног, и я ахнула, впиваясь ногтями в кожу дивана.

Его дыхание сбилось. На секунду он замер, собирая остатки контроля. Потом его пальцы сжали мои бедра до синяков.

И он вошел.

Не медленно, не давая привыкнуть. Он вогнал себя в меня одним мощным, глубоким толчком, от которого у меня потемнело в глазах. Боль, острая и яркая, тут же растворилась в шквале ощущений — чувстве полного, почти невыносимого заполнения, жара, давления. Он замер на секунду, полностью погруженный, его живот прижат к моим ягодицам, его дыхание обжигало спину.

Потом он начал двигаться. Короткие, жесткие, безжалостные толчки. Он не искал моего ритма. Он диктовал свой. Каждое движение вгоняло меня в кожу дивана, сотрясало все тело, выбивало из легких воздух. Он держал меня за бедра, контролируя глубину и угол, находя самые чувствительные точки с хирургической, жестокой точностью.

Стоны вырывались из меня помимо воли — прерывистые, хриплые. Я пыталась оттолкнуться, сменить позу, найти точку опоры, но он лишь сильнее прижимал меня, его пальцы впивались в плоть, оставляя синяки.

— Решила сбежать? — его голос, низкий и хриплый, коснулся моего уха. — Не кажется, что немного поздно для этого?

— Я не пытаюсь сбежать, — выдохнула я. — Я пытаюсь не задохнуться.

Его усмешка коснулась моего затылка — теплая, медленная, опасная.

— А разве я вообще разрешал тебе дышать?

Пальцы на моих бедрах сжались сильнее, и он вошел глубже — ровно настолько, чтобы я забыла, зачем вообще нужен воздух.

Его темп ускорялся, становился неистовым. Звук шлепающей кожи, его тяжелое дыхание, мои приглушенные крики — все слилось в один примитивный, неумолимый ритм. Сознание сузилось до ощущений: жар его тела на моей спине, железная хватка его рук, сокрушительное движение внутри, выжимающее из меня последние капли контроля.

Одна его рука отпустила бедро, проскользнула под моим телом, нашла скрытую, сверхчувствительную точку и прижала. Конвульсивная волна наслаждения смыла все. Я закричала, тело выгнулось в судорожной дуге, бесконтрольно сжимаясь вокруг него.

Его собственный стон, низкий и победный, прозвучал у меня в ухе. Он вогнал себя в меня еще несколько раз, глубоко, до упора, и я почувствовала внутри горячие всплески его спермы.

Он замер, и его тело на мгновение обмякло, всем весом придавив меня к дивану. Затем его руки, все еще лежавшие на моих бедрах, дрогнули. Не ослабили хватку, а просто... уступили силе тяжести. Он медленно, осторожно выскользнул из меня, и это движение, такое интимное и окончательное, заставило меня вздрогнуть.

Его ладони скользнули с моих бедер на талию, повернули меня на бок — уже не властно, а с какой-то странной, уставшей нежностью. Я сползла с колен, рухнув на мягкую кожу дивана лицом к спинке. Все тело гудело, ноги не слушались.

Он последовал за мной, прилег сзади, повторяя изгиб моего тела. Его рука обвила меня за талию, притянула спиной к его груди. Его кожа была горячей и липкой, его дыхание — тяжелым и не ровным у меня в волосах.

Я лежала неподвижно, но дрожь, мелкая и неконтролируемая, все еще пробегала по коже. Не от холода. От шока. От того, что только что произошло. Я почувствовала, как его дыхание на моем затылке изменило ритм.

Медленно, будто преодолевая сопротивление собственного тела, я повернулась к нему. Мы оказались лицом к лицу в полумраке. Я видела его глаза — темные, изучающие, без привычной стальной завесы. Видела его разбитую, запекшуюся кровью губу — след от моего укуса. Видела на его предплечье красные полосы — возможно, от того, как я вцеплялась в него, когда он держал меня за талию. На моей коже тоже были его отметины — синяки от пальцев на бедрах, жгучее ощущение ожога там, где его зубы коснулись плеча.

Мы лежали голые, в странной, звенящей тишине после битвы. Два противника после взаимного уничтожения.

— Факт, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни торжества, ни сожаления. Только усталая, окончательная констатация. — Принят и задокументирован.

Слова повисли. Мой собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно:

— И к какой статье расходов его отнести? К форс-мажору или… стратегическим инвестициям?

Уголок его рта дрогнул, растягивая ранку. Не улыбка. Скорее, признание удара. Мой сарказм, этот последний бастион, все еще работал.

— К первоначальным затратам, — парировал он так же тихо. — К тем, что списываются долго и болезненно. Но без них нельзя начать новый проект.

Я ничего не ответила. Просто закрыла глаза, вдруг смертельно уставшая от этой игры в слова, которая даже сейчас не прекращалась.

Он встал с дивана, и его силуэт, темный и массивный на фоне светлеющего окна, на мгновение заслонил весь мир. Он не оглянулся.

Прошел к скрытой гардеробной и вернулся через минуту, уже в спортивных штанах и неся в руках огромный плед из кашемира. Молча накинул его на меня, укрывая с ног до головы, будто закутывая в кокон. Его прикосновение было неожиданно бережным. Потом сел рядом, на пол, спиной к дивану, так что его плечо почти касалось моей ноги под пледом. Он смотрел в пространство, его профиль в предрассветных сумерках был лишен всякого напряжения, обнажая непривычную, почти болезненную усталость.

— Через четыре часа начнется рабочий день, — сказал он своим обычным, совещательным голосом, но с какой-то новой, хриплой нотой. — Тебе нужно: душ, сон, смена одежды, крепкий кофе и… — он запнулся, будто подбирая самое нейтральное, необходимое слово, — и завтрак. Я отправлю водителя к тебе утром, чтобы он смог привезти твою одежду. Завтра у нас совещание в двенадцать. Но тебе не обязательно ехать со мной утром. Выспись и приезжай к этому времени. Завтрак будет на столе.

Он стоял в дверях, освещенный сзади холодным светом гостиной. Я сидела на диване, закутанная в плед, и смотрела на него. Тело все еще гудело, мышцы ныли, на бедрах под тканью пульсировали синяки — следы от его пальцев.

— В гардеробной на первом этаже есть одежда, — добавил он, не глядя на меня. — Размер тебе подойдет. Завтра у нас совещание в двенадцать. Выспись.

— У тебя есть отдельная гардеробная с женской одеждой моего размера? — я усмехнулась. — Ты всегда так готовишься к ужину или это была спецоперация?

Он наконец повернулся.

— Я всегда готов к любому сценарию, — ответил он ровно. — Это называется стратегическое планирование.

— А разрыв платья — это стратегическая ошибка?

— Это была тактическая победа, — уголок его губ дрогнул. — Смотри на результаты, Лера. Ты здесь. Ты не ушла.

— Я же без одежды, Марк. Куда мне идти?

— Могу предложить несколько вариантов, — он скрестил руки на груди, прислонившись к дверному косяку. — Первый: ты идешь в гардеробную, выбираешь что-то из коллекции, которую я, по твоему мнению, подготовил для спецопераций. Второй: ты остаешься в пледе и идешь спать. На первом этаже есть несколько гостевых комнат. Выбирай любую, — добавил он после паузы.

— А третий вариант?

— Третий? — он приподнял бровь. — Третий тоже есть. Мы напиваемся и вообще никуда не идем.

— Ты предлагаешь мне прогулять работу? — я усмехнулась. — Ты же помнишь, что у нас завтра совещание с инвесторами? Будет странно, если мы оба заболеем и не придем.

— Знаю, поэтому и не предлагал, — он покачал головой. — Это ты меня вынудила озвучить третий вариант. Но мне нравится, что даже сейчас ты не можешь перестать думать о работе. Я говорил, что слишком сильно это в тебе ценю?

— Говорил, — я приподняла бровь, — но можешь еще разочек повторить.

Он усмехнулся.

— Твоя способность не выключаться — это единственное, что спасает мои отчеты от полного хаоса, — сказал он, и в голосе зазвучала знакомая насмешка. — И единственное, что делает тебя совершенно невыносимой на совещаниях.