Валентина Мурнова – Песнь Первого Хаоса (страница 12)

Его мысленный голос прорвался ко мне, сдавленный и полный ярости:

«Рафаэлло… в томатном супе. Боже. Это даже хуже картофельного мороженного. Теперь, ради всего святого, прекрати этот гастрономический террор, или я в порядке возмездия поделюсь с тобой воспоминанием, как в десять лет откусил червяка, приняв его за желейного червячка. Со всеми деталями. Навсегда.»

Угроза была настолько специфической, мерзкой и личной, что у меня непроизвольно дернулось плечо. Он не просто парировал — он поднял ставки, перейдя на новый уровень интимности обмена кошмарами.

Я мысленно послала капитуляцию, но с условием:

«Перемирие. Ментальная кухня закрыта. Но если твой червяк появится в моей голове — война возобновится, и в ход пойдет мое секретное оружие: воспоминание о запахе тухлого яйца в лифте на моей прошлой работе. Оно выветривалось неделю.»

Он кивнул, не глядя на меня, все еще слегка бледный. Договоренность была достигнута. Мы оба чувствовали легкую тошноту — то ли от качки, то ли от обмена ментальными гадостями и абсурдностью ситуации.

Он резко выпрямился, провел рукой по лицу, сметая остатки отвращения, и его взгляд упал на столик, где стюард расставлял бокалы. Казалось, он искал что-то, что могло бы перебить привкус нашего "эксперимента".

— Знаешь, что сейчас будет идеально? — сказал он, и его голос снова приобрел светскую легкость, но в нем слышалась твердая решимость сменить тему. — Что-то очень холодное, очень простое и с абсолютно предсказуемым вкусом. Без... сюрпризов. — Он повернулся ко мне, и в его взгляде читался немой вопрос и предложение: «Давай проверим, сможем ли мы говорить друг с другом на двух уровнях одновременно». — Какой коктейль предпочитаешь? С зонтиком или без?

Я поняла. Это была проверка на разделение каналов: светский диалог для всех и подтекст — для нас.

Я позволила себе легкую улыбку, как если бы мы просто флиртовали.

— О, обязательно с зонтиком, — сказала я, вкладывая в слова тот самый двойной смысл. — Двумя. На случай, если один сломается. «Мне нужно хоть что-то, за что можно держаться в этом безумии», — пронеслось у меня в голове, и я намеренно позволила мысли просочиться к нему, проверяя, поймает ли он оба слоя.

— Мудро, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто вроде уважения. «Ты вообще все продумываешь или только когда рядом опасность в виде меня и моего любопытства?

«Я вообще ничего не продумываю, — выдохнула я мысленно, позволяя себе эту крошечную честность. — Я просто очень талантливо делаю вид, что у меня есть план. Спойлер: плана нет. Есть только ты, я и два зонтика в коктейле. И чувство, что это все плохо кончится.»

В этот момент дверь салона распахнулась. Марк вышел, отложив телефон. Его взгляд, острый как скальпель, скользнул от меня к Артему, вымеряя расстояние, атмосферу, тишину, что повисла между нами.

— Все улажено, — произнес он, и в его голосе прозвучала легкая, неосознанная ревность к тому уединению, которое он упустил. — Вы, кажется, хорошо справляетесь без меня.

— О, мы просто обсуждали важные вопросы жизнеобеспечения, — парировала я с той же игривой легкостью. «Он что-то подозревает?»

— В отличие от наших скучных алгоритмов, — добавил Артем, подыгрывая. Его мысленный импульс был коротким и ясным: «Не думаю. Он фиксирует динамику. Канал глушим. Сейчас.»

Я сделала глоток воздуха, заставив мышцы лица расслабиться в беззаботной улыбке. Легче сказать, чем сделать — «глушить» поток мыслей, который только что казался таким же естественным, как дыхание. Я сосредоточилась на тривиальном: на прохладе бокала в руке, на счете в уме, на нейтральном образе офисного здания. Что-то плотное, скучное, непроницаемое.

Марк подошел ближе, его взгляд изучал наши лица.

— Кажется, я прервал какую-то оживленную беседу, — заметил он, и в его тоне прозвучала не просьба поделиться, а требование отчета.

— Всего лишь спор об эффективности декоративных элементов в клиентском сервисе, — легко парировал Артем, поднимая свой бокал в сторону зонтиков в моем коктейле. — Ваша жена настаивает на двойном резерве. Я же считаю, что избыточность в деталях иногда вредит эстетике.

— Лера всегда предпочитает перестраховаться, — Марк положил руку мне на талию, его прикосновение было тяжелым, обладающим. — Особенно в незнакомой обстановке. Но, кажется, здесь она может позволить себе расслабиться. Не так ли, Артем?

— Безопасность гостей — наш абсолютный приоритет, — ответил Артем, и его слова прозвучали как девиз отеля, но наши глаза встретились на долю секунды. И сквозь тот самый, едва приглушенный канал, на меня хлынула не мысль, а чувство — резкое, колючее, чужое. Быстрый, как вспышка, спазм чужого раздражения, почти ярости, направленной на руку Марка на мне. Оно было таким ярким и чужим, что у меня внутри все екнуло.

Он тут же поймал себя, отсек этот поток. Его лицо осталось безучастным. Но было поздно. Я уже почувствовала. Этот внезапный, жгучий всплеск чего-то, что он тут же спрятал под ледяной маской.

Он первым отвел взгляд, сделав вид, что обдумывает слова Марка. Но я знала. Он не просто наблюдал. Он ощущал. И то, что он ощутил, испугало его самого.

Остаток времени на яхте прошел в гладком, отточенном потоке светских тем и деловых уточнений. Я говорила, смеялась, кивала. А внутри строила стену. Кирпичик за кирпичиком — счета, графики, списки дел на завтра. Артем тоже пытался контролировать утечку. Наши мысли теперь напоминали тихие, заглушенные радиопереговоры шпионов на вражеской территории.

Когда мы сошли на причал, прощание было безупречным. Рукопожатие с Артемом — крепким, кратким, абсолютно деловым. Но в момент, когда наши ладони разомкнулись, он не удержал — или намеренно послал? — последний импульс. Не цифру. Не образ.

Он послал вкус.

Тот самый, навязчивый, смешной и отвратительный привкус, с которого все началось. Комбинацию сладкого мороженого и жирной жареной картошки. Он ударил по моим рецепторам так ярко, что я непроизвольно сморщилась.

Я встретилась с его взглядом. В его глазах стояла та же гримаса — смесь брезгливости и торжества. Он не сказал ни слова. Но смысл был ясен: «Доказательство связи все еще в силе. И я могу напомнить о нем, когда захочу.»

Это была не угроза. Это было напоминание о договоре. О нашем абсурдном, частном альянсе.

Я села в машину, не оглядываясь. Марк что-то говорил о предстоящих переговорах, его голос был фоновым шумом. Я закрыла глаза, откинувшись на подголовник. На языке все еще стоял тот дурацкий привкус — сладкий, маслянистый, несуществующий.

Страх никуда не делся. Но теперь к нему примешалась другая, опасная и пьянящая нота — азарт. У нас был секрет. Общий. И инструмент, которым мы пока не умели пользоваться, но уже научились его прятать. И у этого инструмента был наш личный, идиотский пароль — «картофельное мороженое».

Мы не могли доверять друг другу. Но мы были связаны сильнее, чем любой договор о доверии. Связаны знанием, что реальность — не то, чем кажется.

Глава 10. Уроки плетения

Олдвуд.

1 октября 1639 год.

Тетя Аглая разожгла в очаге не просто огонь. Она разожгла тишину — густую, звенящую, в которой треск поленьев отдавался громче криков. Мне было тринадцать, и я сидела напротив, следя, как ее руки, покрытые тонкой паутиной морщин, разбирали пучок разноцветных нитей.

— Смотри, Азизе, — ее голос был ровным, как поверхность лесного озера в безветренный день. — Кажется, что это просто нитки. Шерсть, лен, шелк. Но каждая из них помнит. Помнит руки, что ее пряли, солнце, что сушило лен, шелкопряда, что ткал свой кокон.

Она взяла первую нить — темно-синюю, как ночное небо перед грозой.

— Это — событие. — Она привязала ее к старому веретену, что всегда лежало у нас в доме. — Кажется, оно одно. Изолировано. Но посмотри.

Ее пальцы начали работу — быстрые, уверенные. Она не плела полотно. Она создавала нечто хаотичное, переплетая синюю нить с зеленой, потом добавила алую.

— Это — последствия. Решение. Встреча. Каждое действие, каждое слово, каждый вздох — это новая нить. — Алая нить пересекла синюю, затем обвила зеленую. — Они кажутся случайными. Беспорядочными. Но здесь, — она указала на узел, где все три нити сошлись воедино, — рождается судьба.

Я смотрела, завороженная. В ее руках рос не узор, а лабиринт.

— Но как понять, куда они ведут? — спросила я. — Все кажется таким... бессмысленным. Одна нить ведет к радости, другая — к потере. Как отличить?

Тетя Аглая на мгновение остановилась, и ее взгляд стал бездонным.

— Ты не можешь отличить, дитя. Пока не дойдешь до конца. Запомни: за каждым событием, каким бы малым или случайным оно ни казалось, всегда есть мотив. Мотив души, мотив земли, мотив самой жизни. Судьба не плетет беспорядочную паутину. Каждая нить, каждый узел — это шаг. Шаг к финалу, что уже ждет тебя в конце пути.

Она дернула за одну из нитей — кажется, самую незначительную, серенькую. Вся сложная конструкция дрогнула, и несколько узелков сместились, изменив рисунок.

— Видишь? Одно маленькое событие. Кажется, ничего не значащее. А оно меняет все. — Она положила веретено мне на колени. Нити были теплыми от ее рук. — Наш дар — не в том, чтобы видеть весь узор. Он слишком велик. Наш дар — в том, чтобы чувствовать натяжение нитей. Чувствовать, когда судьба дергает за одну из них, и понимать, что это не случайность. Это — указание. Призыв внимательнее смотреть под ноги, потому что тропа меняется.