Валентина Мурнова – Песнь Первого Хаоса (страница 11)

Его вопрос был не просто любопытством. Это была проверка. Он выяснял, настоящий ли я игрок или просто дилетант, прикрывающийся чужими наработками.

Пока он задавал свой деловой вопрос, я поймал новый поток ее мыслей. Сначала холодная, почти восхищенная оценка: «Сильный ход, Артем. Он думал, что ты просто переменная в его игре, а не ключевой игрок. И от этого моя роль в этом становится еще интереснее...»

А затем — срыв в глубину, тихий, испуганный шепот ее души, который, казалось, она и сама боялась услышать: «Вот только иногда я забываю, где заканчивается роль и начинаюсь я. И я очень надеюсь, что это просто игра моего воображения. Потому что если нет... если эта связь реальна... это слишком опасно для нас обоих.»

Это была не аналитика. Это была обнаженная правда. И она требовала ответа не саркастичного, а честного.

Пока Марк ждал моего ответа о тайм-менеджменте, я снова обратился к ней мысленно. На этот раз без намеков и игр.

«Это не воображение. Канал реален. И опасность — тоже, — послал я, и мои мысли в ее голове прозвучали тихо, но неумолимо ясно. — Но бежать от неизвестного — глупо. Игра уже началась, Лера. И в ней теперь три ключевых игрока, а не два. И твоя роль... она начинается там, где ты сама захочешь ее начать. Не там, где он для тебя ее определил.»

Я увидел, как она закрыла глаза на долю секунды, будто принимая удар или делая невероятно трудный выбор. Когда она открыла их снова, в них была не паника, а та самая решимость, которую я заметил на пляже.

И в ответ пришел не импульс, а тихая, но твердая мысленная волна, в которой смешались решимость и все еще живший страх:

«Хорошо, допустим, я не сошла с ума. Но это не значит, что хочу участвовать в вашем спектакле. Я просто… постою за кулисами, посмотрю, кто кого.»

Театр начался. Она пока в зале. Но кулисы, за которыми она собралась стоять, давно уже стали частью сцены. Она просто еще не поняла.

— Империя гостевого бизнеса построена, чтобы работать без меня, — ответил я Марку на его вопрос. — Автоматизированные процессы, сильная команда, четкие стандарты. Они оставляют мне время думать. Просто делаю это в более приятном месте, чем ростовский офис. И с более интересными… вызовами.

— Что ж, — Марк откинулся на спинку стула, явно удовлетворенный ходом переговоров, даже не подозревая, какие настоящие переговоры только начались у него под носом. — Похоже, нам действительно есть что обсудить детальнее.

Я сделал глоток кофе, глядя куда-то в сторону океана, но краем сознания снова потянулся к ней.

«Ладно, стой в стороне. Твое право. Но этот канал — он же никуда не денется. Мы можем делать вид, что его нет, но мысли все равно будут просачиваться. Я хотя бы хочу понять, как его отключать. Или хотя бы регулировать громкость. Тебе разве не интересно?»

В ответ пришло молчание.

Две секунды. Пять. Десять.

Она сидела, спокойно слушая Марка, поправляла выбившуюся прядь, кивала его словам. Ноль реакции. Ни взгляда, ни жеста, ни намека.

А вдруг я просто схожу с ума? — пронеслось у меня в голове. Что, если я разговариваю сам с собой, и никакого диалога нет? Что, если вчерашнее — просто галлюцинация на фоне стресса, а сейчас я веду мысленные беседы сам с собой, как псих, который забыл выпить таблетки?

Я уже начал мысленно составлять список психотерапевтов на Барбадосе, когда в голове щелкнуло. Ее голос — с той самой саркастичной усмешкой, которую я уже начинал различать среди тысяч других мыслей:

«Слушай, у меня для тебя две новости. Плохая: кажется, у нас обоих шизофрения. Хорошая: ты еще более безумный, чем я.»

Я едва не рассмеялся вслух. Вовремя прикусил губу, сделав вид, что задумался над словами Марка.

«Так и что в ней хорошего?» — отправил я, пряча усмешку за глотком кофе.

Пауза. Она чуть заметно повела плечом — жест, который Марк наверняка счел бы просто поправлением платья. А потом пришло:

«А разве я сказала, что она хорошая для тебя?»

Я поперхнулся кофе. Пришлось изображать приступ кашля, прикрываясь салфеткой, пока Марк смотрел на меня с легким недоумением.

— Все в порядке? — спросил он.

— Отлично, — прохрипел я. — Просто... слишком много корицы в кофе.

Она сидела напротив с идеально невозмутимым лицом. Только в уголках губ дрожало что-то, похожее на довольную усмешку.

— В знак начала нашего сотрудничества, — сказал я, глядя попеременно на них обоих и старательно избегая ее взгляда, — предлагаю продолжить в более неформальной обстановке. На моей яхте.

— Отличная мысль, — Марк повернулся к Лере. — Как думаешь, дорогая? Пара часов на воде перед вылетом.

— Конечно, — ее голос был ровным, идеальным. — Звучит прекрасно.

Ее слова для Марка были светской любезностью. Для меня — подтверждением договоренности и тихим напоминанием о том, что нас теперь связывало не только общий бизнес, но и общее безумие.

— Яхта «Анаис», через час на левом причале. — заключил я. — До встречи.

Когда они ушли, я остался один с ощущением, будто только что запустил два сложнейших процесса одновременно. Один — деловой, с ясными правилами и целями. Другой — совершенно неизвестный, опасный и невероятно личный, где правила только предстояло выработать.

Час спустя.

Лера

Яхта отчалила от причала, и мир сузился до деревянной палубы, запаха соли и двух мужчин. Один — мой муж, который сейчас в салоне договаривался о будущем мира в каком-то неотложном Zoom - совещании. Другой — причина того, что мой собственный мир трещал по швам.

Я вышла на нос, оперлась о холодные перила, стараясь дышать ровно. Шум двигателя и плеск волн создавали нужный фон. Уединение. Я почувствовала его шаги за спиной раньше, чем услышала.

— Вид того стоит, — сказал его голос рядом. Ближе, чем следовало бы.

— Да, — ответила я, не оборачиваясь. И вдруг в мою голову, кристально ясно, врезалась абсурдная, нарочито дурацкая мысль, оформленная как внутренний вопрос: «Интересно, если я сейчас очень сильно захочу мороженое со вкусом жареной картошки, он это услышит?»

Он не сдержал легкой усмешки.

— Жареная картошка в качестве вкуса для мороженого — это гастрономическое преступление, — сказал он тихо, глядя на горизонт. — Но да, я это услышал. И представил... И как, по-твоему, мне теперь выбросить это из головы?

Я медленно повернулась к нему. Адреналин и абсурд ситуации смешались во мне в странный, почти истерический коктейль. Страх отступил, уступив место острому, лезвийному сарказму.

— О, это просто, — сказала я, и мой голос прозвучал нарочито легко, как если бы мы обсуждали выбор вина. — Нужно лишь представить, как это самое мороженое тает в твоей руке, оставляя жирные, картофельные разводы на твоей безупречно белой палубе. А потом попробовать мысленно добавить туда майонеза, для полноты ощущений. Гарантирую — желание подслушивать мои кулинарные кошмары как рукой снимет.

Я не увидела реакцию — я ее почувствовала. В пространство между нами ударила короткая, яркая вспышка — не смеха, а чего-то вроде изумленного уважения, окрашенного той же язвительной иронией, что звучала в моем голосе. Он не просто услышал слова. Он получил весь пакет — с интонацией, с гротескным образом, с вызовом. И одобрил.

— Майонез, — повторил он, делая вид, что обдумывает. — Это уже переход в категорию военных преступлений. Но, признаю, образ убедительный. Кажется, наш… канал связи обладает извращенно ярким воображением.

— Не скромничайте. Это был совместный творческий акт. Я — автор идеи. Вы — режиссер-постановщик кошмара.

Усмешка исчезла с его лица, сменившись холодной собранностью. — Ладно. допустим — гипотеза подтверждена. Теперь главный вопрос: как этим пользоваться, чтобы не привлечь внимание санитаров или, что вероятнее, ревнивого супруга?

Его слова вернули нас к реальности. К Марку, который был в нескольких метрах. К опасности, которая была куда реальнее, чем любое мороженое.

— Предлагаю начать с малого, — сказала я, понизив голос до шепота, который терялся в рокоте мотора. — Скажем, с выяснения того, нужно ли для нее смотреть друг другу в глаза, как в плохих романтических фильмах.

— Практично, — кивнул он. Его взгляд стал сосредоточенным, деловым. Мы оба отбросили панику и перешли в режим анализа. Это было знакомо. Это было безопасно. — Предлагаю эксперимент...

— Марк, дорогой, — я обернулась к салону, голос стал теплым, заботливым. — Ты не замерз? Принести тебе плед?

— Не стоит, — раздался его голос из глубины. — Я почти закончил.

Я отвернулась от салона, сделала несколько шагов к самому носу яхты, увеличивая дистанцию между нами метров до десяти. Спиной к нему, глядя на воду, я сфокусировалась. Не на цифрах. На проверке качества сигнала.

Я собрала в уме самый отвратительный, многослойный образ, какой смогла придумать, и мысленно, с силой, «швырнула» его в пространство между нами:

«Растаявшая «Рафаэлло» в миске с томатным супом. Белые хлопья кокоса в красной жиже.» — Сконцентрировавшись на контрасте: липкой сладости, кислом томате и нежной, но чужеродной текстуре кокоса.

Я ждала, не оборачиваясь, чувствуя, как ветер вырывает слезы из глаз. Через две секунды — услышала за спиной короткий, прерывистый звук, будто человеку внезапно перехватило дыхание. Я обернулась ровно настолько, чтобы краем глаза увидеть: он стоял, слегка согнувшись, одна рука сжимала перила, а пальцы другой судорожно потирали переносицу. На его лице была не просто гримаса отвращения — это было выражение глубокой, почти физической травмы, нанесенной вкусовым рецепторам.