Валентина Мельникова – Рассвет утраченной мечты (страница 81)
И Энн тут же напела:
— City of stars
Are you shining just for me?..
Да у неё неплохой голос…
— ..City of stars
There’s so much that I can’t see.
Who knows? I felt it from the first embrace
I shared with you
That now our dreams may finally true[2].
— Ла-ла-лэнд, — выдохнули мы одновременно.
— Подпевай!
— Извини, я не знаю слов, — пожал я плечами с улыбкой. — Но мне нравится, как ты поешь. Спой еще что-нибудь.
— Например?
— Что-нибудь на русском.
И она спела еще две песни, попутно рассказывая, что одну из них мама часто пела ей в детстве — это песня знаменитой российской певицы Аллы Пугачевой (кажется, я тоже слышал это имя). Вторая была колыбельной, её поют детям. И хотя я не понял смысла, пела Энн замечательно, и у меня промелькнула мысль лет через пять, когда нам не придется скрываться, записать вместе с ней дуэт. Может быть даже на двух языках. Отличная ведь идея!
Наконец какая-то нормальная песня на радио все же нашлась, и Энн махнула рукой: пусть остается.
— Я хочу увидеть твой дом в Лос-Анджелесе, — облокотившись плечом на спинку сиденья и неотрывно глядя на меня, произнесла она через какое-то время.
Скоро увидишь, милая. Очень скоро.
— Я тоже хочу тебе его показать.
— Когда ты улетаешь?
— Сегодня ночью. Самолет в пять утра.
— Так скоро, Боже мой, — выдохнула она, откидывая голову и устало закрывая глаза.
Она почти без сил, но ни за что не признается, потому что, как и я, дорожит каждой минутой вместе.
— Что будем делать? — стараясь хоть как-то ее отвлечь и поднять настроение, произношу я.
— Что ты хочешь? Ты голоден?
— Нет. Я перекусил в самолете.
— Можем посмотреть фильм, поболтать… Я не знаю…
— У меня есть идея получше.
К полуночи мы наконец добрались до моего дома, припарковав машину и бегом добежав под дождем до двери.
— Лондон в своем репертуаре, — хмыкнул я, гостеприимно распахивая перед Энн дверь.
Она проникла внутрь, потирая открытые плечи — не думала ведь, что ее увезут посреди ночи, поэтому и выскочила во двор в одной майке, — и осматривается, как будто никогда не была здесь прежде.
— Тут еще бывает Франческа?
— Куда уж я без нее. Я, кстати, хочу предложить тебе еще один вариант. Я всё равно не пользуюсь этим домом, почти до Рождества буду в туре, и ты можешь пожить здесь. Так ты не будешь чувствовать себя зависимой и уязвленной от того, что пользуешься моими деньгами, а я буду спокоен за тебя. Согласись, ведь это гораздо удобнее, чем жить в маленькой комнатушке.
— А потом мне снова придется что-то подыскивать, когда ты вернешься.
Не придется. Мы ведь можем… мы будем жить вместе!
Как только закончится тур, я твердо решил сделать Энн предложение. Может быть, даже на Рождество. Скорее всего. Мы объявим о нашей помолвке друзьям и знакомым, а уже летом или в начале осени сможем сыграть свадьбу. Желательно где-нибудь в Америке, где меньше шансов быть рассекреченными.
Мне безумно хотелось выдать все свои секреты прямо сейчас и обсудить это, но я понимал, что этого события девушки ждут больше, чем парни, и выдав все просто так, от эмоций, посреди ночи, испорчу сюрприз. Лучше набраться терпения.
Я хотел предложить Энн устроить романтический ужин с вином и легкими закусками при свечах — что-то вроде свидания, но она попросила сыграть для нее на гитаре, прежде чем я успел озвучить свою идею.
Я не мог ей отказать. Мы начали с песни «Моя история» — так я ее назвал после первого исполнения перед публикой, — той самой, которая так понравилась Энн и которая была самой близкой моей из тех, что я когда-либо сочинял. Я рассказал, что чувствовал, когда исполнял ее перед огромной аудиторией, и как неожиданно тепло она была воспринята зрителями. Затем мы продолжили «концерт по заявкам».
Энн сперва слушала сидя, откинувшись на спинку дивана и вытянув перед собой ноги, не сводя с меня глаз. Затем — полулежа, через полчаса — лежа. В какой-то момент веки ее закрылись, а дыхание стало ровным, размеренным.
Я отложил гитару, подобрался ближе и пару минут просто смотрел на нее, наслаждаясь моментом.
Я люблю ее. Я чувствую это. Чувствую счастье внутри, когда смотрю на нее, и безумно скучаю, когда мы не вместе. Я хочу заботиться о ней и даже думаю иногда, на кого будут похожи наши дети. Они будут счастливчиками — с рождения говорить на двух языках. Я бы тоже хотел так. Уверен, Энн обязательно будет учить наших детей русскому.
На часах уже был третий час ночи.
Я потихоньку поднялся и вышел, прикрыв за собой дверь. Неспеша принял душ и переоделся, взял кое-что из одежды в спортивную сумку, заказал и распечатал билеты для Энн в Лос-Анджелес на следующую неделю и снова вернулся, чтобы положить на столик их и ключи от дома. Будет она здесь жить или нет — это ее решение. Сможет полететь или нет — тоже. Но я надеялся, что в обоих случаях это решение будет положительным.
Отыскав листок и ручку, и сетуя о том, что время стремительно ускользает, я набросал ей несколько фраз — записку, которую оставил там же, на столике. Не хотел уходить, не прощаясь.
Не решившись поцеловать ее даже в щеку, чтобы не разбудить, я лишь коснулся руки, задержав ее на несколько секунд в своих пальцах. А затем вышел, прикрыв за собой дверь и вызывая такси в то время, пока сбегал по лестнице на первый этаж.
Пара часов пролетели, словно в короткой коме. Вот я только что выходил из аэропорта Хитроу, а теперь снова здесь, чтобы лететь обратно в Америку.
В 14:00 по местному времени я оказался в Сакраменто, а в четыре уже проверял с музыкантами звук на площадке, и только воспоминания и тепло в груди от прошедшей встречи напоминали о том, что за приключение было у меня прошлой ночью.
Сразу же по прилету я получил эсэмэску от Энн. Точнее, целую кучу эсэмэсок!
Последнее сообщение пришло за десять минут до того, как я прочитал все это, не скрывая улыбки от посторонних. И сразу же перезвонил, конечно же. Правда, пообщаться больше пары минут нам не удалось, но и этого оказалось достаточно, чтобы боль от разлуки немного притупилась, и я вновь почувствовал себя готовым творить.
На концерте я снова исполнил песню «Моя история» и чувствовал себя так, будто Энн сейчас в зале. Будто слышит меня.
После общения с фанатами Алисия предложила поужинать вместе, но я вежливо отказался, сославшись на усталость. Так оно и было. Перекусив в номере за десять минут и приняв душ за пять, я сразу же лег спать, предварительно отправив Энн эсэмэску с пожеланием доброго утра.
Возможно, для нее эти дни до новой встречи тянулись гораздо дольше, но я не успевал их даже замечать. Ранний подъем, пробежка, если время позволяет, съемка для местного телеканала или интервью для журнала, а то и не одно, посещение больницы с благотворительной целью или встреча с фанатами — все это занимало уйму времени, так что перед саундчеком я не всегда успевал даже перекусить, а перед выступлением уже не наедался. Вечером после всех прошедших за день мероприятий на это уже не оставалось сил, так что за время тура я сбросил пару килограммов и стал чувствовать себя не очень хорошо. Большая нагрузка, мало сна и плохое питание сделали свое дело. Однажды даже пришлось вызывать врача перед моим выступлением, который рекомендовал снизить нагрузку. Но я не только снизил ее — напротив, ко всему прочему добавились еще и съемки музыкального шоу талантов в Великобритании и дополнительные перелеты. Ну что со мной будет, мне всего двадцать семь?!
В субботу я ждал в гости Энн. Ее рейс ожидался в пятнадцать тридцать, у меня был свободный вечер, и мы договорились прогуляться по пляжу у океана («Поедем в Малибу? Пожалуйста!» — «Поедем, конечно»), и посещением моего дома («Это займет много времени?» — «Нет, почему?» — «Ну, если учесть, что у тебя семь спален и четыре ванные комнаты, это должен быть дом-музей»).
Мы созвонились перед ее вылетом, я отправился на съемку скетч-шоу в Лос-Анджелесе, где играл самого себя, и освободился как раз к тому времени, когда Энн должна была прилететь. Набрав ее номер, чтобы предупредить, что опоздаю, я вырулил на автомагистраль, но ее телефон по-прежнему был вне зоны доступа. Странно.