Валентина Мельникова – Каникулы в Лондоне (страница 48)
— Я бы выбрал Россию.
— А как вы думаете? Просто мне бы хотелось там побывать. Давайте следующий вопрос.
Ну разве можно было не улыбаться, читая всё это? Ларри несет в себе позитив, дарит людям хорошее настроение и не призывает ни к чему антисоциальному и растлевающему человека как личность, что, к сожалению, сейчас не редкость. Его невозможно не любить, правда.
В понедельник я узнала у Ларри, что он будет в студии и решила пойти туда. Меня всё ещё волновал нерешенный вопрос с поездкой Роззи в Москву. Уже прошло слишком много времени, а я даже не сходила её проведать. Мне стало совестно.
Ларри и Пол были в студии. Первый, увидев меня, приветственно взмахнул рукой, второй нахмурился.
Кажется, менеджера моё внезапное появление немного обескуражило.
— Что-то случилось? Ларри пора на занятия с хореографом-постановщиком.
— У нас ещё есть время, — ответил прежде меня Ларри и подмигнул, проходя мимо. — Я за кофе. Кто-нибудь будет?
— Я нет, — ответила, провожая его улыбкой.
Ну и пусть Пол не слишком рад меня видеть. Зато Ларри, похоже, совсем не против.
Не откладывая в долгий ящик, я сразу же выпалила:
— Пол, что насчет Роззи? Что с документами? Когда мы сможем поехать в Москву?
Пол вдруг напрягся. Смерил меня жестким взглядом, так что мне стало не по себе. Что, это снова не вписывается в его планы и в рабочий график Ларри? Вот только отступать я была не намерена.
— Ты можешь ответить? Ты же обещал! Твои люди хотя бы начали заниматься этим?
Его молчание длилось еще долгих восемь секунд. А потом он четко и без эмоций сказал:
— Ничего не выйдет.
— Почему? Неужели нельзя выделить всего два дня в сумасшедшем графике Ларри и…
— Роззи умерла, — холодно отчеканил он, глядя мне прямо в глаза.
У меня сдавило горло.
Это он специально придумал? Чтобы я перестала к нему приставать с невыгодными идеями?
Каким-то внутренним чутьем я ощутила, что Ларри здесь.
Или просто остро нуждалась в его поддержке.
Обернулась — словно бросилась за спасательным кругом, и столкнулась с его глазами.
И поняла — это правда.
Боль в глазах нельзя сыграть даже гениальному актеру.
— Я не хотел тебе говорить, — хриплым голосом произнес он. Так сообщает смертельный диагноз пациенту его лечащий врач: «Ничего не поделаешь. Готовьтесь к худшему».
А это худшее уже наступило. И эта девочка, которую я видела всего один раз, но которая сумела занять в моем сердце так много места, мертва. Чего я ждала? Почему не попробовала ускорить этот процесс подготовки? Почему хотя бы не навестила её снова в Центре? Мечтала прийти, подобно фее, с подарком: вот твоя мечта — вуа-ля! О чем только думала? Ведь у этой девочки каждый день был на счету. И этот счет завершился. Сколько ей было? Восемь? Она ведь только начала жить… и… и всё. Всё — что она видела в жизни: боль и палаты в Центре, такие же, как она детишки, нуждающиеся в особом уходе, капельницы и процедуры, бесконечные уколы изо дня в день, редкие праздники, отсутствие родительского тепла…
Я едва нашла в себе силы сдержать рвущиеся наружу рыдания.
Думал, я никогда не узнаю? Не спрошу об этом? Забуду?
Растерянный взгляд и замершая рука со стаканом горячего кофе. Теперь эта картинка будет преследовать меня каждую ночь.
Я выдавила из себя лишь одно слово:
— Когда?
— 30 декабря.
Значит, уже восемь дней…
Почему мне никто не сказал?
— Энн, — наконец произнес Ларри мягко.
От этого звука его голоса я отмерла, вернулась в реальность. Медленно повернулась и направилась к выходу мимо него.
Он не хотел меня отпускать. Стал у двери.
— Куда ты?
— Тебе нужно на репетицию, — я не нашла в себе сил даже глаза на него поднять. Не дожидаясь, пока он успеет хоть что-нибудь предпринять, открыла дверь и ускорила шаг.
Не хочу, чтобы меня останавливали. Чтобы ко мне лезли. Не хочу.
Странно, что смерть совершенно незнакомого мне человека — ребенка, которого я видела лишь однажды, так на меня повлияла. Наверное, потому, что это первое моё осознанное столкновение с настоящей потерей.
Когда умер дедушка, я была еще слишком мала. Бабушка умирала медленно и была уже в достаточно пожилом возрасте, так что её смерть была ожидаемой. А тут... Маленькая девочка, жить бы да жить…
Мы родились в разных странах и могли никогда не встретиться. Когда я ходила к ней в гости, если можно так выразиться, она еще была полна сил и желания жить, в ней было столько детской непосредственности и искренней радости несмотря на всё, что пришлось пережить. И вот теперь, в двадцать три года я ощутила всю боль и смысл обжигающе-резкого слова «никогда». Не в этой жизни. А что в другой — неизвестно.
Конечно, и эта рана затянется, боль утихнет. Её не сравнить с тем, что чувствует бабушка Роззи, врачи в Центре, на чьих руках с незавидной регулярностью умирают дети. Можно ли привыкнуть к этому чувству потери? К детскому крику от боли и мук, которые и взрослому стерпеть не под силу? Постоянно делить чужую скорбь? Или не подпускать близко к сердцу? Но возможно ли быть настоящим врачом, и не чувствовать чужую боль? Возможно ли быть человеком, и ничего не чувствовать по отношению к другим людям?..
Так уж получается, что со временем мечты разбиваются о жесткую реальность, неверие и закрытые двери. И глаза всё реже смотрят в небо, куда так хотелось, и всё чаще — под ноги: как бы не споткнуться в очередной раз.
Осколочков в сердце всё больше, а безрассудности всё меньше. Всё реже хочется пробовать что-то новое «на ощупь», всё чаще прислушиваешься к здравому смыслу. И мир раскрывается с разных сторон. Не только с хорошей. И надо не сойти с ума и остаться до конца человеком.
Сложная это наука — жить. И не всегда понятная. Без книжек и учебников. И по примеру других не получится, у каждого свой путь.
Телефон в рюкзаке завибрировал.
Ларри.
Сброс.
Не сейчас. Прости меня, Ларри…
Я не знаю, что будет с нами через месяц, через неделю, завтра…
Я просто хочу побыть одна. Потому что я совершенно потерялась в этой жизни.
Лондон словно чувствовал моё настроение. Хмурый, ветреный, словно нахохлившийся воробей. Прохожие спешили укрыться в метро, поглядывая на небо. У меня не было зонта, но мне было абсолютно безразлично, будет дождь или нет. Такое ощущение пустоты и безнадежности…
Пустоты? Но если есть скорбь и тупая боль, значит, это не пустота?
Я дошла до спуска у Темзы и некоторое время простояла на холодном ветру, не беспокоясь о том, что снова могу заболеть. Разве это важно по сравнению с…
Слезы всё-таки вырвались на свободу и мигом застили глаза.
Мне хотелось кричать, но я яростно сжимала рот, осмеливаясь лишь стоять и плакать. Незамеченная никем. Одинокая. Одна…
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я, засунув наушники в уши и настроившись на плейлист с грустной классикой, отправилась домой.
Сил совсем не было.
Ближе к девяти вечера снова раздался звонок от Ларри. На этот раз я нашла в себе силы ответить.
— Как ты? — было первой его фразой. И в голосе было столько сочувствия. Совсем не как у того Ларри, с которым мы познакомились когда-то в аэропорту.