Валентина Маршалович – Золотые пески Аравии (страница 2)

– Первый раз в Джидду? – тихо спросил мужчина с американским акцентом. Мы проговорили с Шоном все пять часов полета. И говорим до сих пор. Иногда так, в небе, на высоте тысячи километров от земли, рождается вполне земная дружба.

Он рассказывал мне про могилу той самой библейской Евы, о существовании которой историки писали еще в первом тысячелетии нашей эры. В 1928 году по приказу принца Фейсала гробница Евы была уничтожена. Пришедшие к власти ваххабиты боролись с любыми практиками, которые напоминали поклонение идолам. Спустя еще полвека место, где находилась могила, сровняли с землей и забетонировали.

– Сейчас там обычное кладбище с безымянными могилами. Но легенда живет в его названии – Уммуна Хава. Да и в самом имени города Джидда.

– Почему?

– Оно переводится с арабского языка как «бабушка».

Когда Шон рассказывал мне о могиле Евы, я вспомнила, как во времена работы на кораблях, в переполненном crew bar, я услышала мусульманскую легенду. После изгнания Адама и Евы из Рая на землю они оказались в разных местах. Адам, по различным мифам, попал то ли на остров Цейлон, то ли в Йемен, то ли в Мекку. Но во всех легендах сходилось место, куда попала Ева – в Джидду. Тот самый город, которому суждено было стать моим домом.

Во время посадки я наблюдала, как ко мне приближается пустыня. Самолет сделал круг, и я увидела самый высокий в мире фонтан короля Фахда, мощные струи воды которого поднимались в небо на высоту более 312 метров.

Лишь шасси коснулись земли, Шон сказал фразу, которая показалась мне странной. Но уже меньше чем через час я поняла ее.

– Готова? Ты привыкнешь.

Я лишь кивнула в ответ, впервые надевая и застегивая непривычную для себя национальную одежду для женщин. При выходе из самолета меня окутала удушающая жара и раскаленный июньский воздух, смешанный с запахами бензина и восточной амбры. «Я не смогу здесь дышать», – пронзила меня первая мысль о земле, жемчужине арабского Востока, на которой мне предстояло прожить долгие три года.

ДОМ С РЕШЕТКАМИ

Шумный рынок в Багдаде, корабль Синдбада-морехода, роскошные гаремы и мерцающие на восточном солнце камни. Запах мирры и ладана, шелковые платья Шехерезады и сладкие финики. Темные глаза принцессы Жасмин из сказочной Аграбы, караваны верблюдов и золотые пески Руб эль Хали, звенящие золотые браслеты и сказки «Тысяча и одной ночи». Это был мой Восток – тот самый манящий и сладкий, сказочный и недосягаемый. Но этот Восток из моих снов не имел ничего общего с реальностью.

Я была одна в огромной квартире с запахом арабского кофе и видом на шумные улицы города, не поприветствовавшего меня, не протянувшего руку и не обнявшего. Города, которому не было до меня никакого дела. Города, встретившего меня холодным молчанием в самую палящую жару.

Джидда была занята тысячами паломников, направляющихся в Мекку. В ее расписании были ежедневные призывы к молитве и разбивающиеся о прибой волны Красного моря, которое я с трудом могла разглядеть из окон квартиры на верхнем, пятом этаже. На тех окнах были тяжелые железные решетки – идеальный атрибут, чтобы почувствовать себя как в тюрьме.

Это были просторные апартаменты со странной планировкой. В отдельном помещении была ванна, а в другом – душевая, причем находились они рядом, у самого входа. Попасть в туалет можно было только из спальни. Причем второй, гостевой, в которой мы с Адамом сгрузили наши вещи и чемоданы. Через пару недель мы планировали переехать из этой временной квартиры в другую, в районе Andalus.

Дорожек для прогулок и пешеходных переходов в той части Джидды не было. В первый день я спустилась на лифте в просторный холл с золотыми обшарпанными колоннами и, поприветствовав соседа из Ливана, вышла на улицу. Я тяжело вдохнула раскаленный воздух, осмотрелась по сторонам и поняла, что идти просто некуда. Старенькие машины проносились с бешеной скоростью, поднимая пыль с песчаной дороги. Впереди была бескрайняя пустыня, справа – шумный рынок, слева – обшарпанные бетонные здания с толпой бездомных облезлых котов. И запах моря.

Я поднялась обратно в стерильную квартиру и сквозь решетку стала наблюдать за жизнью нового города, стараясь впустить его в себя. Стараясь объяснить своей душе, что я привыкну, пойму и открою сердце для новой и непонятной мне культуры. За окнами местные громко обсуждали что-то на арабском, смотритель нашего здания кормил у входа тех самых бездомных котов, а на углу, у входа в знаменитую забегаловку Аль Баик, выстраивалась очередь мужчин, ждущих открытия кафе после окончания молитвы. Во время молитвы в стране закрывалось все – магазины, кафе, торговые центры, офисы. Улицы пустели и затихали. Позже у меня даже появилось приложение на телефоне, предупреждающее о ее начале. Так, в шумном молле, я садилась в кафе и успевала сделать заказ, чтобы не гулять между закрытых магазинов.

Вечером мы выбрались в Red Sea Mall, один из крупнейших торговых центров на западном побережье Королевства. В четверг он был переполнен. Пятница и суббота были выходными днями, а привычное нам выходное воскресенье – первым днем рабочей недели. Мы гуляли в шикарных бутиках, и, выбрав платье, я поняла, что примерочных в магазинах просто нет. «Еще одна странность, к которой придется привыкнуть», – сказал Адам, улыбаясь.

Выходя из магазина, я впервые увидела мужчин в черной униформе – религиозную полицию, или мутаву. Она возникла в 1940 году, когда был основан «Комитет по поощрению добродетели и удержанию от порока». Какое-то время представители мутавы обладали безграничными полномочиями: они могли потребовать доказательства родства между мужчиной и женщиной, которые шли вместе. А в День влюбленных совершали рейды по магазинам и изымали плюшевые игрушки и сердца, которые казались им олицетворением западного праздника. Но ни в ту первую встречу, ни в последующие годы я никогда не видела, чтобы представители религиозной полиции к кому-то подходили. В основном они медленно прогуливались по торговым центрам, занятые разговорами между собой.

Так пролетела первая неделя в Королевстве. Я выучила десяток арабских слов, запомнила имена всех соседей, мы с Адамом купили в дом первый цветок, изучили местную кухню и даже научились готовить молохею – национальное египетское блюдо из зеленого травянистого растения, которое называют «египетским шпинатом».

Днем я наблюдала за единственным автобусом, который видела на этих улицах, развозившим пакистанских работников. Почему-то я не задумывалась тогда, что в городе нет ни остановок, ни общественного транспорта. А вечером писала дневники.

«Я ушла в свою тишину. В вечную зиму в сердце, разгребать сугробы и согревать их первыми лучами весеннего солнца. В сердце жили предрассветные сны, туманные мелодии моей двадцать шестой весны, воспоминания о море и тысячи осколков. Моя тишина проникала в меня. Индийскими мантрами, переплетениями слов из книг, бокалами финикового сока и фразами из рукописи. В Королевстве золотых песков для меня не было ничего родного. Я искала, но не находила». Перечитав эту запись в золотом блокноте с шелковой закладкой, я поняла, что мне надо что-то менять. Единственное, что я могла изменить тогда – свое отношение к месту, где находилась. Единственное, что могло помочь мне в этом – мое море.

CORNICHE

Там поют среди серых камней,

В отголосках причудливых пен —

Переплески далеких морей,

Голоса корабельных сирен.

Александр Блок

Когда-то, казалось в другой реальности, я касалась волн Красного моря, ласкала его своим взглядом и провожала в Александрии, чтобы через годы встретить его вновь. Уже на другом берегу – в пыльной Джидде.

Мимо меня проходили женщины в черных одеждах, мечты которых были погребены под аравийскими песками. Местные дети играли на набережной в шашки. Только шашками им служили косточки от фиников. Пакистанский рабочий в белой одежде сметал песок с грязной набережной. Несколько женщин расстилали на траве яркие одеяла и расставляли маленькие чашки кофе с кардамоном, а мужчины несли из машины раскладные стулья. Для многих местных пикники на набережной были единственным развлечением. Jeddah Corniche жил своей размеренной жизнью. Без музыки из близлежащих кафе. Без вспышек фотокамер. Без алкогольных коктейлей с дольками ананаса.

Я впервые ступила на эту шумную набережную 18 июня, после заката солнца и трапезы ифтар, в первый день священного для мусульман месяца Рамадан, девятого месяца исламского календаря, используемого мусульманами для определения дат религиозных праздников. Именно этот календарь и использовался как официальный в Саудовской Аравии до 2016 года. Летоисчисление в нем велось от Хиджры – даты переселения пророка Мухаммеда и первых мусульман из Мекки в Медину.

В священный месяц город не спал, он жил в ином ритме, словно день и ночь поменялись местами. Работа у местных на протяжении Рамадана начиналась не в привычные девять, а в одиннадцать утра. Ночная Джидда, укрытая покрывалом звездной ночи, пахла сладостями из небольших сирийских магазинчиков, терпким арабским кофе и финиковым соком, который в священный месяц продавался повсюду. Королева ночного неба – луна светила ярко, закрывая своим светом сотни маленьких огоньков на небе. Все магазины и рестораны закрывались после полуночи, а пробки на улицах рассасывались только к двум ночи.